Дора перестала перебирать крупу.

— Это он их выгоняет, — сказала она.

— Или пугает.

— Он их пугает, когда боится. А боится он, когда они правы.

Я сняла чайник, разлила по двум кружкам. Третью не налила. Самкам я бы не налила, даже если бы мне приказали. Я понесла две кружки в коридор и остановилась у двери кабинета. Не прислонилась — встала так, чтобы меня видели, если откроют.

Дверь открыл Марек. Глаза красные, на виске порез от утреннего бритья, которого он так и не заметил. За его спиной — самка, вцепившаяся в рукав старшей.

— Чай, — сказала я и протянула ему кружку.

Он взял. Пальцы задели мои, и я отдернула руку быстрее, чем следовало. Самка это увидела. Я знала, что увидела.

— Травница, — сказала самка, и голос у нее стал сладким, как перезрелая слива, — мы пришли не ссориться. Мы пришли помочь. Совет решил, что детям нужен покой.

— Дети спят, — сказала я. — Лучик спит два часа. Мира сидит у его кровати и рисует.

— Рисует, — повторила старшая, и бровь у нее поднялась. — Углем?

— Углем. На стене.

Старшая посмотрела на Марека. Он пил чай и молчал. Я видела, как у него дрожит чашка, и как он держит ее обеими руками, чтобы не уронить. Он не спал трое суток, и это было видно даже сквозь его рубашку.

— Альфа, — сказала старшая, — совет соберется завтра в полдень. Мы принесем бумагу. Если вы не подпишете, мы попросим Карина вынести вопрос об опеке на родовой суд.

— Карин не тронет моих детей, — сказал Марек, и голос у него был низкий, но руки не дрожали.

— Карин тронет, — сказала старшая, — если вы не подпишете договор на истинную из круга. Печать стаи сильнее вашего слова, альфа. Вы это знаете.

Они вышли. Самка прошла мимо меня, и я почувствовала, как от нее пахнет: воском, чужим железом и чем-то сладким, приторным, как лекарство, которым поят от укуса змеи.

Марек поставил кружку на подоконник. Чай плеснул на каменный выступ, и я увидела, как он сжал челюсть.

— Завтра, — сказал он, — они принесут бумагу.

— Знаю, — сказала я.

— Я не подпишу.

— Я знаю.

— Тогда зачем ты принесла чай?

Я посмотрела на него. На порез, на красные глаза, на руки, которые все еще держали чашку, хотя она уже стояла на подоконнике. Потом посмотрела на дверь, за которой они ушли.

— Чтобы вы видели, что я не в кабинете, — сказала я. — Чтобы вы не думали, что я их подослала. Чтобы они знали, что я стою за вашей спиной с чайником, а не с печатью круга.

Он посмотрел на меня. Не как на няню, не как на травницу, а как на женщину, которая стоит напротив него в коридоре, в чужом доме, с чужой кружкой в руке, и ничего не просит. Впервые за трое суток я увидела в его глазах что-то кроме усталости. Там было удивление. Маленькое, злое, мужское удивление, как у волка, которому лиса сказала «брысь» и он послушался.