Я подняла глаза. Марек смотрел на мою руку у кармана, и впервые за три дня я не отвела взгляда. Кольцо лежало в саквояже, печать тоже, и обе они были теперь моими, пока он не подпишет контракт на моих условиях. Я не уступлю ни одну, пока он не научится просить.

Мне нужно было проверить одну вещь, прежде чем выходить из лечебной. Я подняла с полки пустую жестяную коробку из-под монеты, перевернула и прочитала то, что было процарапано изнутри, там, где крышка прилегает к стенке. «Лина, Т.». Инициалы моей школы. Она шифровала моим знаком, потому что знала, что стая ищет любую бумагу с моим именем. Я записала в рабочую тетрадь три строки: «Коробка изнутри: Лина, Т.». «Печать на сургуче совпадает с кольцом». «Чужой след, о котором она знала за неделю до ухода». Тетрадка легла обратно в саквояж под кольцо, под печать, под монету. Три вещи из одного дома, и все они теперь говорят не против меня, а против него.

Марек не уходил. Стоял у крюка, смотрел, как я застегиваю саквояж, и я впервые заметила, что левая его рука висит не по-волчьи, а по-человечески, вдоль тела, как будто он забыл, что у него есть когти. Это была плохая примета. Значит, он устал не от ветра, а от собственного запаха.

Ирма приезжает завтра утром, сказал он. С двумя самками из круга. У них бумага о том, что няня обязана освободить детскую до совета.

Я застегнула саквояж и подняла его с полки одной рукой, не торопясь.

Бумага, сказала я. Под чьей печатью.

Под печатью круга, сказал он.

Я кивнула. Совет и круг это две разные вещи. Совет имеет право решать о детях, круг только советовать. Я выучила их устав, пока меня травили, и это единственное, что мне пригодилось.

Пусть приезжают, сказала я. Я не уступлю детскую без подписи совета. И без твоей подписи под моими условиями.

Какими.

Я назвала три. Первое. Я остаюсь до конца зимы, а не две недели. Второе. Никакой руны, никакого титула, никакого обряда. Третье. Дети остаются детьми, а не инструментом для нового брака.

Он молчал. Я слышала, как в детской капает вода с крыши на медный таз, и Лучик шуршит одеялом, и обе эти вещи были громче, чем его молчание.

Я подпишу, сказал он наконец.

Только тогда, сказала я, когда я положу ручку. Не раньше.

Он кивнул и пошел к лестнице, на полшага впереди меня. На третьей ступеньке обернулся.

Откуда она узнала про след, спросил он. Про чужого у ворот.

Я тоже поднялась на две ступеньки и остановилась ниже его, так что мне приходилось смотреть на него снизу вверх. Это было неудобно и правильно.

Она была травницей, сказала я. Она вязала пустырник узлом на левом конце. И она читала твой запах каждый день. Она знала, что ты не чувствуешь чужих, потому что ты привык приказывать своим.