Значит, мне придется стать его ушами. Не парой, не собственностью, а человеком, который стоит у ворот и говорит вслух, что пахнет. Как в школе, когда я дежурила ночами и записывала, кто приходит к наставнице по вечерам. Меня за это и выгнали.

Я сложила бересту пополам, потом еще раз, чтобы получился маленький плотный прямоугольник, и засунула в левый карман вместе с ключами. Тетрадь Лины закрыла, перетянула тесьмой и убрала в саквояж под чистую тряпицу. Печать для сургуча я трогать не стала, она мне сегодня не нужна. Мне нужен был чистый лист, чернила и три свидетеля, чтобы переписать условия договора на нормальную бумагу. Один экземпляр ему, один мне, один в книгу дома. Я это сказала вслух вчера, и он кивнул.

В кухню я вошла, когда за окном только-только посветлело. Дора уже сидела за столом, чистила репу и не подняла головы. Она знала, что я приду. Я молча достала из печи чугунок, в котором с вечера стояла овсяная каша на воде с каплей масла, разложила по мискам и поставила греться. Потом взяла из шкафчика жестяную банку с маком, отсыпала в ступку, растерла с ложкой меда и посыпала в миску, которая стояла на отдельной доске. Миску для Лучика. Каша с маком, как он просил вчера. Марек запретил ему сладкое, потому что думал, что сладкое балует, а я думала, что пятилетнему волчонку, который не спал две ночи, нужно утро, в котором что-то его.

— Ты ключ от лечебной взяла с собой, — сказала Дора, не поднимая глаз от репы.

— Взяла.

— Не отдашь.

— Нет.

— Он спросит.

— Я покажу ему почерк жены.

Дора подняла голову. Глаза у нее были маленькие, быстрые, как у мыши под половицей, и видели больше, чем любые глаза в этом доме.

— Покажешь когда?

— Когда дети будут в детской и он будет один. Сегодня.

Она кивнула и вернулась к репе. Я поняла, что она одобрила. Дора не говорила одобрения вслух, она одобряла тем, что продолжала чистить репу, а не выходила из кухни жаловаться.

Шаги на лестнице были Мирины. Я узнала их по тому, как она ставила ногу, сначала на носок, потом на пятку, чтобы не скрипнула половица. Она вошла, увидела миску с маком, и у нее дрогнуло лицо. Не улыбка, дрогнуло. Она была слишком взрослой, чтобы улыбаться миске.

— Это ему, — сказала я.

— Он проснется через минуту, — сказала она. — Я слышала, как он перевернулся.

— Тогда неси миску наверх сама, чтобы он увидел твои руки, а не мои.

Она взяла миску обеими руками, прижала к груди и пошла к лестнице. У ступеньки обернулась.

— Таис.

— Что?

— Он вечером приходил к двери сторожки. Стоял долго. Я слышала.

— Я спала.

— Я тоже слышала, что ты не спала.