— Зачем присыпка, а не мазь, — спросил он из коридора. Голос был низкий, сиплый, как после бессонной ночи.

— Мазь подсыхает, на ребенке трескается, — сказала я, не оборачиваясь. — Присыпка дышит. Я учила у старого Севера.

— У старого Севера, — повторил он, и в голосе впервые не было ни приказа, ни проверки. Была усталость.

Я завязала узелок на бинте, встала, обернулась. Марек стоял в дверном проеме, не входя. Руки висели вдоль тела, ладони пустые. Он смотрел на меня так, будто впервые видел, что я делаю что-то руками. Это было почти честно.

— Ты его забинтовала, — сказал он, и я не поняла, спрашивает или говорит.

— Забинтовала, — сказала я. — Спит.

Он кивнул и не двинулся с места. Я протиснулась мимо него в коридор, потому что мне нужна была лавка, мне нужно было сесть, и мне нужно было, чтобы он наконец сказал хоть что-то, кроме кивков.

— Марек, — сказала я. Он обернулся. — Ты не обязан просить прощения за прошлую ночь. Ты обязан не повторять.

Он молчал. Мира за моей спиной поднялась с лавки, подошла к нему, взяла его за локоть. Это был первый раз, когда я видела, как дочь вела отца, а не наоборот.

— Она права, тять, — сказала Мира. — Иди завтракай.

Марек посмотрел на дочь, потом на меня, и впервые я увидела в его глазах не приказ и не расчет, а согласие. Он кивнул и пошел вниз, не оглядываясь. Мира смотрела ему вслед, и в этом взгляде было что-то почти похожее на гордость.

Дора в кухне резала лук и не подняла головы, когда я вошла. Я положила саквояж на лавку, достала жестянку с присыпкой и тряпицу. Вода в котле была горячая, я зачерпнула ковшом, плечом придержала крышку, чтобы не звякнула. На столе уже стояла глиняная миска с чистым льном — Дора приготовила без слов, по привычке кормить дом, а не альфу.

— Ключ от кладовой я вернула тебе, — сказала я, не оборачиваясь. — Через Марека.

Дора вытерла руки о фартук.

— Вернула, — сказала она ровно. — Альфа отдал мне. Сказал: пусть меряет с себя, кто мерить хочет.

Я поставила ковш на стол. Внутри меня коротко дернулось — не злость, а узнавание. Марек услышал. Не ответил, не подписал, не пообещал, но услышал и сделал крошечный шаг. Через Дору, через ключ, через шов, который я зашила вчера на его рубашке.

— Хорошо, — сказала я.

Лучик проснулся, когда я вошла. Он сел на кровати, моргая, и спросил первое:

— Каша?

— Каша, — сказала я. — Сначала рану посмотрю.

Он послушно наклонил голову. Бинт был сухой, я отмотала его, осмотрела край раны — ровный, без красноты, без гноя. Я промыла отваром, присыпала, завязала узелок. Лучик терпел, только косился на мои руки.