Отвар был горький, и это меня устраивало. Горечь не давала привыкнуть, не давала забыть, что я здесь чужая, и что у меня под подошвами чужой пол, и чужие дети спят за стеной, и медный ключ без бирки лежит у меня в кармане потому, что мне его дали, а не потому, что я его заслужила. Дора убрала чашку молча, не спросив, понравился ли отвар. За это я была ей благодарна.

С утра я знала, что день сломается о Лучика. Бинт был сухой, мальчишка спал, но рана на виске требовала перевязки, и я не хотела идти в детскую с мокрой тряпкой в руках. Мне нужна была горячая вода, мне нужен был чистый лен, и мне нужен был стол, на котором я смогу разложить ножницы, присыпку и тряпицу без того, чтобы кто-то из самок круга смотрел мне через плечо.

Я пошла в лечебную.

Дверь была не заперта. Внутри пахло ромашкой и мятой, и под этим — чужим духом, сладковатым, дорогим, который я уже узнавала. Дух держался у полки, где стояли склянки Лины. Кто-то открывал эту дверь ночью и не потрудился вытереть рук.

Я пересчитала склянки. Все были на месте, ни одна не сдвинута. Но на полке рядом с пустырником лежал чужой волос — светлый, тонкий, не Мирин и не Лучика. Я сняла его двумя пальцами и положила на каминную полку. Если бы это был волос Ирмы, я бы не удивилась. Если бы это был волос Северины Полк — тоже не удивилась. Но волос был чужой мне, и этого было достаточно, чтобы руки перестали слушаться.

Я заперла дверь на ключ, ключ положила в карман, и тут же пожалела — запереть лечебную означало признать, что в доме есть кого запирать. Ладно. Утро мое, как я и обещала себе ночью.

Из коридора пахло свечным воском и холодным деревом. Шаги Марека я услышала за кабинетом — тяжелые, неуверенные, как у зверя, который не знает, с какой стороны войти в собственную берлогу. Я не пошла к нему. У меня была работа, и работа шла первой.

На кухне я попросила у Доры ковш горячей воды и чистый лен. Дора дала молча, не спрашивая зачем. Я разложила присыпку — мята, дубровка, толченая кора — в жестяную коробочку, тряпицу намочила в отваре ромашки, отжала, свернула. Руки помнили, как это делается. Десять лет в школе я перевязывала не такие раны, и не у таких детей, но руки не забыли.

Мира сидела на лавке у двери детской, в той же рубашке, что вчера. Она не спала, просто сидела, дожидаясь, когда я приду.

— Я его разбужу, — сказала она, не спрашивая.

— Не сейчас. Дай мне воду.

Мира посторонилась, я вошла. Лучик лежал на правом боку, как я его оставила, выставив колено из-под одеяла. Бинт был сухой, не промок. Я отмотала его, рану промыла отваром, присыпала, наложила свежий лен. Лучик не проснулся, только вздохнул и повернулся на живот. Марек у двери детской стоял, я знала, не оборачиваясь. Он не вошел.