Я осталась одна в лечебной. Свечи оплыли, фитили в лужицах воска, на столе остался запах ромашки и мяты. Я обошла стол, проверила узелок на бинте — сухой, не промок. На полу у двери лежала тряпица, пропитанная розоватым. Я подняла ее, свернула, сунула в ведро.

На каминной полке дрожал медный ключ без бирки. Я взяла его, повертела в пальцах. Ключ от кладовой, наверное. Я еще не открывала ею ничего, кроме лечебной. Положила обратно.

Из коридора пахло холодным деревом и воском. Где-то наверху, в детской, скрипнула половица — тонко, по-детски. Я узнала шаг. Мира не спала.

Я пошла наверх.

Лестница была узкая, перила скрипели под локтем. Я поднялась на второй этаж, придерживая саквояж, чтобы он не стукнул о стену. В кармане лежал медный ключ без бирки, перевязанный тонким шнурком, и береста с моей подписью — я машинально проверяла их пальцами через ткань платья. Мира стояла у окна в конце коридора, в длинной рубашке, босая, волосы перехвачены тряпицей. Услышала мои шаги, обернулась.

— Ты его забинтовала, — сказала она, не спрашивая.

— Забинтовала. Спит.

Она кивнула и отвернулась к окну. За стеклом висела темнота, без снега, без луны.

— Мама тоже забинтовала, — сказала Мира тихо. — Только не говорила, что уснет. Говорила — посижу рядом.

Я подошла ближе. В коридоре пахло деревом и старой олифой, и под этим сладковатый детский дух — молоко и пот.

— Я посижу рядом, — сказала я. — И он уснет. Это не мешает друг другу.

Мира посмотрела на меня, и я впервые увидела в ее глазах не осторожность, а вопрос.

— Ты не боишься, — сказала она.

— Чего?

— Что мы к тебе привяжемся.

Я села на низкую лавку под окном, положив саквояж рядом. Мира осталась стоять. Между нами было два шага и чужая честность, которую я не просила.

— Боюсь, — сказала я. — Но это не причина уйти.

Мира отвернулась к окну. На стекле, где она только что стояла, осталось мутное пятно от дыхания.

— Мама боялась, — сказала она после паузы. — И ушла.

Я не ответила сразу. Мне нужно было сказать правду, которая не была бы ни клятвой, ни обещанием ребенку, у которого мать уже дважды дала слово и оба раза нарушила.

— Твоя мама ушла не потому, что боялась, — сказала я. — Она ушла потому, что ей не дали выбирать. Я не уйду, пока меня не выгонят, и я не буду выгонять вас, пока вы сами не попросите.

Мира долго молчала. Потом сказала:

— Тять так не умеет.

— Я знаю, — сказала я. — Я тоже не умею. Но я попробую.

Она села рядом на лавку, не глядя на меня. Ее плечо было тонкое, острое. Я положила руку ей на макушку, как Лучику — жест вышел сам, я даже не успела подумать. Мира замерла на секунду, потом чуть прижалась к моему боку, не отстраняясь и не прижимаясь, просто принимая вес.