Рядом стояла Дора с полотенцем и медной миской. Вода в миске была чистой. Дора ждала.

Я поставила саквояж, вымыла руки в тазу у двери и села на табурет рядом со столом. Положила ладонь на лоб Лучика — горячий, но не лихорадочный. Упал с крыльца, поняла я, посмотрев на ссадину на виске. Отец принес его, не дожидаясь, пока я приду.

— Дора, — сказала я тихо. — Марля и присыпка. Та, что я готовила утром.

Дора не шевельнулась. Она смотрела на дверь за моей спиной. Я обернулась.

В дверях стоял Марек. Он не вошел, только остановился в проеме, и свет из коридора лежал у него на плечах. Лицо было в тени. Я видела только его руки, опущенные вдоль тела, и то, как он смотрел на сына.

— Я сама, — сказала я, не дожидаясь приказа. — Если ты войдешь, поле ляжет на ребенка. Ты знаешь.

Он не двинулся. Кивнул.

Я сняла повязку, промыла рану чистой водой, потом отваром ромашки из стоящего наготове кувшина. Лучик застонал сквозь сон, не просыпаясь. Я достала из саквояжа берестяную коробочку с присыпкой — мята, дубровка, толченая кора — и посыпала щедро, по всей длине. Запахло лесом и горечью.

— Дора, — сказала я, не оборачиваясь. — Подержи ногу.

Дора подошла, встала напротив, положила сухие старые руки на щиколотку мальчика. Я начала бинтовать. Марля была чистая, белая, я резала ее заранее, на три части. Первый слой лег на присыпку, второй — поверх, третий закрепил.

Лучик выдохнул, повернул голову и открыл глаза. Не испуганно — узнающе. Желтые, с вертикальным зрачком, волчьи.

— Тять, — сказал он хрипло, глядя мимо меня, на дверь.

— Тять тут, — сказала я, не оборачиваясь. — И я тут. Лежи.

Я затянула последний узел, положила ладонь ему на макушку. Волосы были мокрые от пота. Я подержала руку, пока дыхание не выровнялось. Тогда встала.

Марек все еще стоял в дверях. Он не вошел.

— Зайди, — сказала я. — Поле он уже услышал. Можно.

Марек шагнул внутрь. Поле я почувствовала сразу — не стеной, а волной теплого воздуха, которая прошла от него к столу и обратно. Лучик вздохнул и закрыл глаза.

— Помощь не нужна, — сказала я, начиная убирать миску. — Завтра перевязка. Через три дня сниму.

Марек не ответил. Он подошел к столу, положил руку на край, не на сына. Пальцы у него были белые, костяшки сжаты.

— Дора, — сказала я. — Отнеси Лучика в детскую. Я приду через час, посмотрю сон.

Дора подхватила мальчика на руки — бережно, как привыкла носить — и вышла. В дверях она обернулась, поставила на лавку у стены чашку воды, нетронутую, между мной и Мареком. И ушла.

Мы остались одни.

Я вымыла руки в остывшей воде, вытерла полотенцем, повесила сушиться. Марек молчал. Я слышала его дыхание и ничего больше. Потом он сказал, негромко: