Книга дома лежала на нижней полке, за стеклянной дверцей, и пахла старыми чернилами и мылом. Я вытащила ее, положила на стол у окна, открыла чистый лист и начала считать. Столбцы были ровные, почти красивые, кто-то вел эту книгу с любовью: число, от кого, за что, сумма. Пальцы у меня занемели от холода к третьему листу, но я не отрывалась.

Долг за муку. Долг за соль. Долг за деготь, за гвозди, за новую подкову старой кобыле, за свечи, за ленту для Миры, за кашу для Лучика, за молоко у соседки, за постой Яреку Лесному, за чистку печной трубы, за вызов кузнеца из дальней деревни. Имя мое стояло рядом с двумя строками: первая — за лечебные травы, вторая — за кормление детей с Нового года. Под второй строкой кто-то поставил мою фамилию неверно, через мягкий знак, и я машинально обвела ее ногтем, стирая чужую ошибку.

Четвертый лист, пятый. Сумма внизу страницы сбивалась, кто-то забыл вычесть возвращенный задаток, и я переписывала столбец заново, вглядываясь в полустертые цифры. На полке за моей спиной висела связка сухих трав, и от них шел слабый запах пустырника, как из избы старого Севера. Я свернула лист, достала из саквояжа свой чистый лист и начала переписывать итог на свою бумагу. Рука у меня дрогнула, когда я выводила последнюю строку: у Марека перед кругом числилось ровно столько, что хватило бы на четверых травниц до весны.

Дверь за моей спиной скрипнула, и я не обернулась. Я знала, кто это, по запаху полыни и по тяжелому шагу, который теперь ступал мягче, чем утром.

— Это моя книга, — сказал Марек.

— Это книга дома, — поправила я, не поднимая головы. — За пять лет ты потратил больше, чем стая зарабатывает за зиму. Это не моя вина. Но круг приедет через три дня, и они спросят, на что пошли деньги. Я готовлю тебе ответ, который ты сможешь показать.

Он подошел ближе, встал за моей спиной, и я почувствовала жар его тела через ткань рубашки. На странице передо мной лежал итог, и я не закрывала его, хотя пальцы сами дернулись к листу.

— Тебе не нужно за меня считать, — сказал он тихо.

— Нужно. Ты не будешь, потому что ты не умеешь, и каждый раз, когда круг присылает проверку, ты говоришь: после. У тебя пять лет «после». Я считаю, потому что иначе завтра эти цифры припишут моему присутствию. Я здесь два месяца, а расходы за меня уже стоят в трех строках. Это не моя кухня, Марек. Это твоя.

Я наконец подняла глаза. Он стоял надо мной, и я видела, как у него на скулах ходит желвак. В руках у него ничего не было, и это меня насторожило: Марек без предмета в руках — это Марек, который собирается говорить.