— Значит, пусть обвиняет. Ты можешь молчать, и тогда завтра совет решит, что я виновата. Ты можешь сказать правду, и тогда совет решит, что виноват круг. Третьего нет.

Он смотрел на меня, и я видела, как у него в глазах бьются две силы: привычка молчать и что-то новое, чего я еще не знала в нем. Запах полыни и меда стал гуще, почти удушливым, и я поняла, что это пахнет его поле. Оно поднималось, хотело встать стеной, но он его удерживал. Он не приказывал мне бояться. И не приказывал себе защитить.

— Марек, — сказала я тихо. — Сядь.

Он сел. Тяжело, как падает срубленное дерево. Я обошла стол, встала напротив, и теперь свечи горели между нами, и я видела его лицо снизу, без привычной маски альфы. Под глазами у него лежали тени, на лбу — ранняя морщина, и руки лежали на коленях, как у провинившегося мальчишки.

— Ты знал, что Лина писала брату, что ты командовал ее телом через поле? — спросила я.

— Нет, — сказал он. Голос сел.

— Она писала, что ты нажал ей на грудь и она не смогла вдохнуть. Я сегодня прочитала это письмо. Она адресовала его брату, на южной бумаге с водяным знаком морского лотоса. Я нашла его в кладовой, под родовым платьем. Марек, твоя жена ушла не потому что погибла. Она ушла, потому что ей не хватило воздуха в твоем доме.

Он молчал. Свечной огонь колыхался, и тень его лица ходила по стене, как живая. Я видела, как у него дернулась щека, и поняла, что он сейчас не играет. Это была его первая настоящая вспышка боли при мне, и я не имела права отводить глаза.

— Я не буду твоей клеткой, — повторила я сказанное утром. — И не буду твоей лестницей к новой жене. Я буду сидеть у печи в детской и кормить кашей Лучика, пока Мира не заснет. А ты будешь сидеть здесь и решать, готов ли ты сказать правду совету. Если не готов — я завтра сама выйду к совету с платком. Одна. И тогда уже не ты будешь держать ответ, а я.

— Я скажу, — сказал он. Тихо, как хрустнул сургуч. — Я скажу правду. Но я не знаю, выдержу ли я, если круг начнет давить на детей.

— Дети спят, — сказала я. — И я их завтра отвезу к Яреку Лесному, как обещала. А ты останешься защищать дом. Без приказов детям. Молча.

Он поднял на меня глаза, и в них я увидела что-то новое. Не любовь, не благодарность, а ту первую трещину, из которой потом вырастает уважение. Я взяла платок, свернула, сунула в правый карман, к чистому платку и письму Лины.

— Иди в детскую, — сказала я. — Если хочешь, сядь у печи. Не командуй, не трогай. Просто сиди. Мира тебе покажет, как надо.

Он встал, прошел мимо меня, и на секунду его плечо оказалось рядом с моим — я почувствовала жар его кожи через ткань, и запах полыни ударил мне в висок. Потом он вышел, и я осталась одна в его кабинете, среди свечного дыма и запаха чужой шерсти в своем кармане. Завтра совет увидит платок. А сегодня вечером его дети увидят, что отец впервые сел на пол и молчит.