Дора пришла неслышно, встала у порога и смотрела, как я кормлю волчат альфы кашей, которую они не просили. В руках у нее была жестяная коробочка без надписи, та самая, вторую я уже вскрыла. Я кивнула, она поставила коробочку на стол.

— Это от кого? — спросила Мира.

— От отца.

— Почему ей?

— Потому что он не открывал, — сказала Дора и ушла.

Я сняла котелок с огня, разложила кашу по мискам, поставила перед детьми. Лучик взял ложку и начал есть, глядя на меня снизу вверх. Мира не ела. Она смотрела на коробочку. Я поняла, что коробочку она ждала не меньше, чем кашу.

— Ешь.

— Я подожду.

— Мира, ешь.

Она взяла ложку и начала есть медленно, не отводя глаз от коробочки. Я не стала открывать ее при детях. Подождала, пока Лучик облизнет ложку и поставит ее в миску, пока Мира перевернет миску вверх дном, как делают дети, которые хотят показать, что они чистые. Потом взяла коробочку, поднялась и пошла к себе в сторожку.

В сторожке пахло холодом и чужими духами, которые принес Марек на воротнике и которые теперь впитались в мои волосы. Я села на кровать, открыла коробочку. Внутри лежал медный ключ без бирки и записка его рукой: «Это от лечебной. Запертой. Там, где я не был с зимы. Записи — твои. Я не открывал».

Медь была холодной, новой, как будто ключ выточили вчера и ни разу не вставляли в замок. Я спрятала ключ в левый карман, к ключу от школы. Два ключа легли рядом, левый бок отяжелел.

За стеной хныкал Лучик. Я пошла к нему.

Я толкнула дверь детской и услышала, как Лучик сначала всхлипнул громче, а потом замер, услышав мои шаги. Мира сидела у печки на корточках и держала тряпичную куклу с оторванной рукой. Утром Мира разожгла печь сама, но угли прогорели, пока я варила кашу на кухне для всех троих, и она не пошла за дровами. Она ждала, что дрова принесет отец или Дора, или та, синяя, которая приедет через двенадцать дней и которую Мира уже нарисовала на стене лечебной спиной к чужой тени.

— Тять, нет, — сказал Лучик и показал на печь.

— Сядь. Сейчас будет огонь.

— Не сейчас. Будет каша.

Мира посмотрела на меня. У нее было лицо ребенка, который уже понял, что взрослые могут соврать, и теперь проверяет каждое слово. Я сняла с гвоздя кочергу, разворошила золу, положила два полена из корзины у двери, подложила бересту. Огонь пошел с третьей спички.

— Мира, иди сюда.

Она не двинулась. Я повернулась, села перед ней на корточки:

— Я не уйду. Я здесь варю кашу. Иди сюда.

— Он сказал тебе остаться?

— Нет. Он сказал мне выйти.

Мира протянула мне тряпичную куклу. Рука у куклы была оторвана по живому шву. Тряпка была синяя, как платье Ирмы Вольской.