— Это кто?

— Та, которая приедет. Она будет мамой.

— Нет. Она будет чужой тетей, которая пахнет медом.

— Умеет что?

— Запах класть туда, куда он не зовет.

Лучик придвинулся к моему колену и положил голову мне на бедро. Надо было снимать пену. Руки отвыкли от домашней работы за три недели скитаний, но пальцы помнили. В кухне стало пахнуть так, как пахло в школе, когда я варила кашу для своих учеников.

— Это от кого? — спросила Мира.

— От отца.

— Почему ей?

— Потому что он не открывал, — сказала Дора и ушла.

— Ешь.

— Я подожду.

— Мира, ешь.

За окном хрустнул снег. У крыльца стоял Марек, без шапки, в расстегнутом тулупе, и смотрел на мое окно так, будто проверял, горит ли свечка. Я не отвела взгляда. Он не поднял руку, не постучал в стекло. Постоял, подышал морозным паром, повернулся и ушел обратно в дом. На снегу остались три глубоких ямы от его шагов и одна мелкая у самого крыльца, где он задержался.

Я положила ладонь на стекло. Стекло было ледяным, я убрала руку. На коже остался мокрый отпечаток, который тут же затянуло инеем.

Кружку я подклеила третьим швом. Тонкая трещина шла от ушка ко дну, я перетянула ее льняной ниткой, потому что у Доры не нашлось клея, а просить альфу о клее я не собиралась. Поставила кружку на сухое место у печи, накрыла тряпицей, чтобы к утру нитка впитала влагу.

Вторая жестяная коробочка стояла на столе. Я открыла ее ножом, крышка прикипела к краям. Внутри лежал ключ от запертой лечебной и записка его рукой. Записку я уже читала. Перечитала при дневном свете: почерк был ровный, с нажимом на букву «н», рука человека, который редко пишет, но когда пишет — помнит. Я положила записку обратно, закрыла коробочку и сунула ключ в левый карман, к школьному.

За стеной хрустнула половица. У двери стоял Марек, без шапки, в расстегнутом тулупе. Он посмотрел на коробочку, потом на мои руки, потом на карман, куда ушел ключ. Он видел жест.

— Я не открывал, — сказал он, хотя записка говорила то же самое. — Там, в той, что ты вскрыла, был пустырник. Эта — про лечебную.

— Я не входил туда с зимы. С ноября. Дора убирала, я нет.

Я кивнула. Он переступил с ноги на ногу, с тулупа на пол упала мокрая снежинка, проехала по половице и остановилась у моей ноги.

— Дай ключ, — сказал он и протянул руку.

— Зачем?

— Я хочу открыть при тебе. Хочу, чтобы ты видела, что внутри.

Я достала ключ и положила ему на ладонь. Медь, новый, без царапин. Марек сжал его, и я заметила, как на его запястье, под рукавом, стало теплее, будто там лежал уголек. Он этого не заметил, потому что смотрел на ключ.