Марек кивнул. Этот кивок был четвертым за день, и с каждым разом в нем становилось меньше власти и больше мужчины.

— Я приду, — сказал он.

— Приходи, — ответила я. — К семи. Каша будет моя, хлеб мой, чай с молоком. Если опоздаешь — остынет. Если придешь раньше — подождешь.

Я встала, отряхнула юбку и пошла к двери. У порога обернулась.

— И не приказывай мне любить, — сказала я. — Я сама решу.

Он не ответил. Только кивнул, и этот кивок был последним за день, и в нем не было ни власти, ни страха, ни усталости. В нем было согласие, и я впервые за пять лет поняла, что согласие мужчины, который привык приказывать, пахнет не полем, а хлебом.

К семи я была на кухне. Каша стояла на плите, хлеб на столе, чайник грелся. Дора ушла к себе, и в кухне было тихо, и пахло не страхом, а хлебом. Марек пришел ровно в семь. Он переоделся, и на нем была чистая рубашка, и волосы были сухие, и я впервые увидела его при свете лампы, а не при свете свечи, и он был обычный мужчина, усталый и чистый, и у него на виске, у самой кромки волос, седая прядь, тонкая, как волос ребенка.

Он сел за стол напротив меня. Я разлила кашу по мискам, отрезала хлеб, налила чай. Мы ели молча, и молчание было не тяжелым, а обычным, и я впервые за пять лет сидела за столом с мужчиной, который не приказывал мне ни любить, ни бояться, ни ждать.

Когда миски опустели, я встала и убрала со стола. Марек тоже встал, и мы оказались друг напротив друга у плиты, и между нами было расстояние в два шага, и я впервые не сделала этот шаг назад.

— Таис, — сказал он. — Я не знаю, как это делается. Я не знаю, как без приказа.

— Я тоже не знаю, — ответила я. — Я знаю, как с приказом. Я пять лет жила с приказом. Теперь я хочу попробовать без.

— Как?

— Завтра, — сказала я. — Завтра урок рисования. Дерево без тени. Ты придешь и будешь сидеть на полу у печи. Не будешь приказывать детям рисовать. Не будешь приказывать мне любить. Будешь просто сидеть и смотреть. Если сможешь — останешься на ужин. Если не сможешь — уйдешь к себе.

Он кивнул. Я подняла руку и сама удивилась, что делаю это во второй раз за день — убрала ему прядь за ухо. Пальцы у меня были теплые, и его кожа под моими пальцами не дрогнула.

— Спокойной ночи, — сказала я. — Если Лучик придет ко мне — я приму. Если Мира захочет спать у брата — пусть спит. Если ты захочешь прийти — не приходи. Сегодня — не приходи. Завтра — посмотрим.

Он не ответил. Он наклонился и поцеловал меня в лоб, коротко, сухо, как ставят печать. Я закрыла глаза и почувствовала, как его губы дрогнули, и как от него пахнет хлебом и холодной водой. Потом он выпрямился и вышел, и я слышала, как его шаги в коридоре стали легче, и как дверь в его комнату закрылась без скрипа.