Я кивнула. Мы прошли в людскую. Дора уже стояла у стола с мерной лентой, и на столе лежал чистый лист, перо и чернила. Карин сел в угол и закрыл глаза, и я поняла, что он не будет смотреть, и что это его собственное условие, о котором он не сказал мне заранее. Дора размотала ленту, и я сняла полушубок, и осталась в рубашке и в юбке, и мерка легла мне на плечи, и на руки, и на талию, и Дора записывала каждое число в лист, и числа были обычные, человеческие, без хвостатых букв и без альфы.

Когда мерка была снята, Дора свернула ленту и убрала ее в ящик стола. Потом она посмотрела на меня, и я впервые увидела в ее глазах ту самую обычную бабью жалость, которую я терпеть не могу, но которая сегодня была не обидной, а теплой.

— Мерка не платье, — повторила Дора. — Мерку не отдают. Я спрячу.

— Спасибо, — сказала я. — Я знаю.

Карин открыл глаза, взял лист с числами, сложил его и убрал в бересту. Потом он встал, и я увидела, что у него на лбу выступила испарина, и что его руки чуть дрожат, и что он сегодня впервые за долгое время сделал что-то по чужому условию, а не по своему.

— Таис Ровен, — сказал он. — Стая выполнила твои условия. Долг закрыт. Книга дома под замком. Мерка у Доры. Платок с рыжей шерстью признан уликой. Самка из круга, имя которой я не вправе назвать, отстранена от проверок до конца зимы. Ирма Вольская не приехала. Совет ждет твоей подписи на бересте.

Я взяла перо и подписала тем же почерком, которым вчера подписывала итог книги дома: разборчиво, с длинным хвостом у буквы «у», как у Марека, но своей рукой. Потом посмотрела на Карина и добавила:

— Я не обещаю остаться навсегда. Я обещаю остаться, пока я им нужна, а не пока стае удобно.

Карин кивнул. Он не улыбался, но и не хмурился. Он смотрел на меня так, как смотрят на человека, которого больше нельзя купить, но еще можно уважать.

Когда сани уехали, я поднялась в детскую. Марек все еще спал в кабинете, и дверь была закрыта, и из-под двери пахло сном. Мира сидела за столом и дорисовывала дерево, и теперь под деревом стоял волк с человечьими глазами, и рядом с волком стоял еще один волк, поменьше, и у маленького волка в лапе была ложка. Лучик спал на полу у печи, привалившись к моему полушубку, который я повесила сушить и забыла забрать.

Я села рядом с Лучиком и накрыла его платком Доры. Мира подняла голову.

— Он больше не воет, — сказала она.

— Он больше не воет, — повторила я. — И папа твой больше не приказывает ему спать.

Мира кивнула, и у нее на глазах выступили слезы, но она не заплакала. Она только положила карандаш и посмотрела на меня так, будто впервые за пять лет увидела взрослого, которому можно не бояться сказать правду.