Карп Иванович — человек куда важнее меня, как, впрочем, и поручика Грачева, так что всё внимание хозяина усадьбы сразу переключилось на него. Я же приехал сюда с ночёвкой. Большинство гостей наведываются на день: те, кто живёт поблизости, сразу после охоты могут отправиться обратно, а для остальных у Ильина есть что-то вроде летнего барака с полудюжиной комнатушек. Зимой там, конечно, делать нечего, но летом — да после хорошей пьянки (а как без неё, ежели охота удалась на славу⁈) — почему бы и нет? У меня там тоже есть свой излюбленный уголок.

Встречает меня Матрёна — не моя, а местная, но, что забавно, похожая на мою дворовую, как родная сестра, и ведёт в привычные апартаменты, попутно делясь новостями:

— А дружок твой, Акакий, приехал уже!

«Во как! Скорее всего, „А.“ — это Акакий», — предполагаю я, но расстроиться от того, что это всё же не «Аня», не успеваю. Навстречу мне выплывает Прасковья! Я её весной, когда гостил тут пару раз, того… А потом Елисей Пантелеймонович даже предлагал мне её сменять на папин пистоль.

Э… Да жулик он, этот Елисей! Девка то непраздна! И я тут явно ни при чём: срок — больше пары месяцев, что прошли с моего последнего грехопадения. Кстати, надо будет покаяться Герману. Вот шельма сосед! Умолчал про такой конфуз! Зачем мне баба с приплодом, да ещё неизвестно чьим? Хотя… если ребёночек рыжим родится, то как раз известно чьим — Ильин рыжий. И в деревне уже есть парочка дитёв его масти. Уж не знаю, как сосед с мужьями договаривался!

Прасковья мне приветливо улыбается. Ну, раз так, лезу в карман и одариваю её пятаком — пусть радуется. Тем временем Владимира и Тимоху уводит дворня к месту их временной дислокации. Куда именно — не знаю, но мой армянский друг наверняка потом расскажет в деталях про ужасы своего олинклюзива. Даже если я не захочу.

— Лёшка! Дружище! — вдруг раздаётся радостный вопль.

Навстречу мне несётся вихрастый и долговязый парень моего возраста. Видно, что рад он искренне, поэтому и мне приходится строить умильную мину.

— Ты как, давно тут? — спрашиваю я, изображая энтузиазм.

— Да со вчера ещё! Маменька совершенно несносна стала!

Да, дружок мой Акакий — не сирота, как я, но маменька у него… скажем так, не совсем в трезвом рассудке. Подвинулась на почве богомолья. А для моего одноклассника по гимназии это хуже острого ножа — ни побухать, ни в блуд удариться. Деньги-то все у маменьки, так что приходится выкручиваться и ловить любой момент, чтобы удрать из дома. Правда, получается это редко. Ко мне его, впрочем, не пускают — мол, дурное влияние, — но вот Елисей Пантелеймонович в округе считается человеком серьёзным и обстоятельным. Хотя тут тебе и бухло, и азартные игры, и блуд. В отличие от меня, где только бухло… Ну, и ещё наркота эта!