— Славы мне не надо. Ливонца одолеть, пока за него поляки с литвой воевать не пошли, и то хорошо будет, — сказал я.

Царь помрачнел. Его одолевали те же самые думы.

— Уставы напечатаны, разосланы, — напомнил он.

— Да кто же о них в бою вспомнит? — хмыкнул я.

Иоанн подёргал себя за бороду, задумчиво прищурил глаза.

— Ладно… — протянул он. — В Псков тогда отправишься. То, что опоздаешь, ничего страшного, Курбскому грамотку отпишу новую, догонишь, передашь… Всё же дело царское делал, дело важное… Но про отраву не сказывай никому, ясно?

— И в мыслях не было, — честно сказал я.

— Вот и славно, — пробормотал государь. — Как готов будешь, так и отправляйся, но и не тяни. И не забывай. В Москве тебя жду.

— Слушаюсь, государь, — сказал я.

Иоанн взглянул ещё раз на меня, на Евдокию, и вышел, не говоря больше ни слова. Через полчаса в светлицу вошёл незнакомый слуга с объёмным свёртком в руках.

— Никита Степанов сын Злобин? — спросил он.

— С утра был, — хмыкнул я.

— Подарок велено тебе передать, от Иоанна Васильевича, — он пропустил мою грубость мимо ушей, положил свёрток на стол и вышел.

Я поднялся с перины, доковылял до стола. Даже ткань, в которую был завёрнут подарок, оказалась не просто тканью, а роскошной епанчой из дорогого красного сукна, подбитой горностаем. Я осторожно откинул край. В епанчу оказался завёрнут зерцальный доспех.

— Ох, ёп… — только и сумел выдавить я, примерно прикидывая стоимость зерцала и епанчи.

Подарок воистину царский. Дороже иного поместья, не всякий воевода подобным доспехом похвастать может, с чеканкой, с узорами. И более того, подарок с намёком, как любил делать Иоанн, мол, прекращай дырявить бока. Да и на службе в Ливонии пригодится.

Мерить не стал, чтобы не бередить рану, но и так было понятно, мне доспех придётся впору. Под доспехом обнаружилось ещё и запечатанное письмо для князя Курбского. Его я немедленно прибрал, чтобы доставить адресату.

— Люб ты государю, — улыбнулась Евдокия.

— Может и люб, — пожал я плечами. — А тебе?

Евдокия залилась густым румянцем, опустила глаза. Можно было и не спрашивать, всё и так было ясно, но мне нравилось иногда её подразнить.

— И мне… — тихонько сказала она. — Ты мне ещё тогда… У Кремля… Приглянулся…

Иначе не возилась бы со мной столько времени. Я не рассчитывал на многое, в конце концов, прелюбодеяние — грех, а здесь с этим было куда строже, чем в моё время, так что ограничивался общением по душам и любованием красивой девушкой. До свадьбы — ни-ни. Она, конечно, была невестой завидной, но я пока жениться не хотел, даже на царицыной постельнице.