Из кармана лейтенант извлёк свёрток из плотной, грубоватой на вид вощёной кожи, перетянутый суровой нитью. Он был небольшим, размером с ладонь, и выглядел неприметно, но от этого лишь весомее. Краузе не стал вскрывать его. Вместо этого он сделал два шага вперёд, его ботинки бесшумно ступили на сухую землю, и положил свёрток на плоский камень у своих ног, словно совершая древнее, сакральное подношение. Затем также плавно, без единого резкого движений, отступил на прежнее место. Всё это заняло несколько секунд, но в напряжённой тишине растянулось в целый ритуал.

— Ibi est foedus, — тихо, но с неожиданной для меня самого внятностью произнёс я, указывая взглядом на свёрток. — Inscriptum et signatum. (Там договор. Писанный и скреплённый печатью.)

Молодой римлянин секунду смотрел на свёрток, его взгляд скользнул по грубой коже, потом перевёлся на нас, оценивая ситуацию. В его глазах мелькнуло нечто вроде холодного уважения к правильной процедуре, к соблюдению неписаных правил, даже в такой дикой глуши.

Он кивнул одному из всадников, всё ещё сидевших на холме. Тот, без лишней спешки, с достоинством, спустился к нам, держа поводья обоих коней, чьи копыта глухо стучали по земле. Оставив коней за спиной нашего собеседника, он подошел к свертку. Он не наклонился, а присел на корточки, ни на мгновение не выпуская нас из поля зрения, и поднял свёрток. Осмотрел его, провёл пальцем по воску, ощупывая оттиск печати, затем встал и молча передал своему командиру.

Тот развернул кожу. Внутри лежал лист плотного пергамента, пожелтевший по краям, словно хранящий пыль веков. Он развернул его. Я с расстояния не мог разглядеть текст, но видел ровные, чёткие строки латинской вязи и внизу два оттиска печати: один, похожий на орла или грифона, другой — на римского всадника с копьём, вероятно, на знак легиона или легата. Бумага и печати говорили сами за себя — это был документ, созданный с намерением пережить время.

Римлянин изучал его несколько долгих, тягучих секунд. Его лицо оставалось непроницаемым, но в уголках глаз собрались мелкие морщинки — знак предельной концентрации. Он изучал почерк, форму букв, сам стиль документа, сверяя их с неким эталоном в своей памяти. Казалось, он вдыхал сам дух этого соглашения, пытаясь уловить в нём фальшь, малейший намек на обман.

Наконец, он медленно свернул пергамент, убрал его обратно в кожаную обёртку и засунул за пояс, поверх кольчуги. Документ был принят.

— Signaculum agnósco, — произнёс он, и его голос утратил оттенок издевки, став ровным, служебным. Tibi et tuis, Praefecte, salus et pax in finibus legionis donec legatus iudicet. (Печать узнаю. Тебе и твоим, префект, безопасность и мир на землях легиона, пока легат не вынесет решения.) В этих словах звучала не столько гарантия, сколько предупреждение.