Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на мёртвую тварь. В её остекленевших глазах отражалось пламя пожаров. Мои руки перестали мерцать. Винтовка снова стала просто винтовкой — тяжёлой, тёплой, пахнущей порохом.

— Ты идиот, — сказал Ян, подбегая и хватая меня за плечо. — Ты конченый идиот, Пётр. Ты… что это было?

— Не знаю, — ответил я, не отрывая взгляда от белого тела.

Но я знал. Или начинал догадываться. Та рысь, первая ночь в Степи — она не просто ранила меня. Она что-то оставила во мне, или это из-за того что я успел сожрать пару фунтов её мяса. Способность переходить ту грань, где заканчивается плоть и начинается… что? Призрачный танец между мирами?

Я хотел сделать шаг, но ноги не слушались. Не от усталости — от пустоты. Внутри меня словно выжгли полость, туда, откуда пришло это мерцание. Холод, который я почувствовал, когда синхронизировался с тварью, не уходил. Он остался, свернувшись где-то под рёбрами ледяным клубком.

— Петь? — Ян тряхнул меня за плечо. — Ты белый как мел. Твою мать, Пётр, что с тобой?

Я хотел ответить, что всё в порядке. Что это просто усталость. Что я капитан русской императорской армии, хоть и в отставке, и меня не так легко сломить.

Но вместо этого я услышал, как моя винтовка с глухим стуком падает на камни.

Я посмотрел на свои руки. Они снова начали мерцать. Слабо, почти незаметно, но я видел — сквозь пальцы проступали камни мостовой. Я исчезал. Не весь, не полностью, но самое страшное — я не мог это остановить. Мерцание жило своей жизнью, пульсируя в такт чему-то, что было глубже сердца.

— Sanitäter! — крикнул Краузе где-то очень далеко.

— Держись, — Ян поймал меня за плечи, пытаясь удержать. — Не смей, слышишь? Не смей проваливаться!

Но я уже проваливался. Не в сон — в ту самую грань, где заканчивается плотность. Земля под ногами стала зыбкой, как болотная трясина. Небо, серое, пепельное, предрассветное, вдруг оказалось прямо перед глазами, такое близкое, такое чужое, такое… пустое.

Я понял, что падаю. Но падение было медленным, словно я тонул в смоле. И в этом вязком, бесконечном мгновении я снова увидел её. Белую рысь.

Она стояла на краю степи, в том месте, где трава встречается с небом, и смотрела на меня. Не враждебно. Не угрожающе. Просто смотрела, словно оценивая — достаточно ли я сделал, чтобы быть достойным того странного бессмертия, которое она мне подарила своим убийством.

— Зачем? — спросил я беззвучно. — Зачем этот мир? Зачем эта вечная война? Зачем мы здесь — обломки миров, обречённые сражаться и умирать, чтобы воскресать снова и снова?