— Жду вашего решения утром, капитан.

Кивнув на прощание, я развернулся и вышел вслед за стражником. И пока массивная дверь кабинета не захлопнулась за мной с глухим стуком, я чувствовал на спине тяжелый сверлящий взгляд полковника.

Не говоря ни слова, сменившийся конвоир, настоящий гигант с рублеными чертами лица, грубо взял меня под локоть и повёл в другую сторону. Мы спустились на этаж ниже, но не в сырые катакомбы, а в более обжитое крыло. Сопровождающий остановился у одной из дверей, отодвинул железную задвижку и толкнул меня внутрь.

Камера и впрямь была «комфортнее». Здесь находилась железная койка с тонким матрасом и даже потрёпанным одеялом. В углу стояла деревянная табуретка и жестяной таз с водой, а рядом с ним притулилось ведро, закрытое деревянной крышкой. Над столом горела тусклая электрическая лампочка, такая же как в коридоре. После каменного мешка эта комната казалась почти роскошью. Да и окно, пусть и забранное решёткой, давало доступ свежему воздуху и ночному сумраку.

Дверь захлопнулась, ключ повернулся в замке. Я остался один, уставившись невидящим взглядом в незнакомые тусклые звезды чужого неба. Когда через несколько минут я подошел к койке и сел, то услышал, как в тишине жалобно заскрипели пружины.

Решение? Какого чёрта тут можно решать? Выбор между медленной смертью в степи и быстрой в атаке по приказу этого холодного прусского аристократа? «Война, которую можно вести с достоинством…» Хорошая ложь. Солдатская ложь, в которую мы все всегда верим, пока пуля не свистнет у виска…

Слегка открутив лампу, я погасил ее и лёг на спину, уставившись в потолок. Завтра утром мне предстояло выбрать себе судьбу. И обе вели прямиком в ад. Оставалось лишь решить, в каком из его кругов я хочу сгореть.

Сон, когда я него наконец погрузился, был абсурдным и тягучим как смола. Я снова стоял на палубе «Титаника», но вместо чёрных вод Атлантики вокруг простиралась бескрайняя степь, усеянная ржавыми обломками самолётов и танков. Полковник фон Штауффенберг в парадном мундире кайзеровского генерала дирижировал корабельным оркестром, который играл «Боже, Царя храни!», а неведомая белая рысь с синими глазами кружила в вальсе с японским офицером, чья сабля была сделана изо льда и таяла у меня на глазах, капая на палубу ледяной кровью.

Я проснулся от резкого скрежета железа. Когда сдвинули задвижку на двери. В проёме возникла вчерашняя массивная фигура тюремщика. Он молча вошёл, поставил на стол у стены металлическую миску и эмалированную кружку с куском серого ноздреватого хлеба. В миске дымилась густая похлёбка, от которой пахло мясом и луком, а из кружки тянул горьковатый бодрящий аромат кофе. На этот раз в его действиях не было тупого безразличия, ни грубости — только молчаливое исполнение приказа.