Дверь снова закрылась, но уже без грохота, послышался лишь тихий щелчок замка. Я подошёл к еде. Вытащил из миски ложку из непривычно легкого белого металла — алюминия, с отломленным кончиком. Я читал в газетах о диспутах, что нужно всю солдатскую амуницию производить из этого металла, чтобы облегчить ее вес. Похлёбка была простой, но наваристой, с кусками мяса и корнеплодов. Хлеб привычный, солдатский. Настоящая еда. Кофе обжёг губы, но разбудил сознание, проясняя мысли, обостряя чувства.

Я ел медленно, чувствуя, как тепло пищи растекается по измождённому телу, наполняя его силой, которой ещё предстояло найти применение. И понимал: это аванс. Цена, которую полковник платил за мой выбор. И молчаливое, но оттого ещё более весомое напоминание: за этими стенами меня ждёт лишь холодная похлёбка из миски Степи, которую придётся добывать самому, каждый глоток оплачивая кровью и риском для жизни.

Решение ещё не было принято окончательно. Полковник упомянул других обитателей этой степи: кланы, форты… Возможно, там есть и поселения моих соотечественников, выходцев из России, затерянные среди этого хаоса. Но, чует моё сердце, путь к ним мне не укажут. А искать их в одиночку — всё равно, что искать иголку в стоге сена, который простирается до горизонта и кишит хищниками. Иголку, которую, возможно, и вовсе не успею найти…

Я допил кофе, поставил пустую кружку на стол и снова лёг на койку, глядя в решётчатый квадрат окна, где ночь начинала медленно отступать. Скоро придёт утро. И с ним мой выбор.

Через два часа тягостных раздумий, мой усталый мозг не выдержал и меня сморил сон, что было не удивительно из-за физического и нервного перенапряжения последних часов. Несмотря на глубокий сон без всяких сновидений, я проснулся сразу, когда тишину камеры прервал резкий скрип двери. Хотя лампа не горела, от решетчатого окна поступало достаточно света, чтобы понять — утро наступило достаточно давно. Я покосился на запястье, с сожалением вспомнив, что мой дорогостоящий хронограф, полученный за одно из ранений, потерян в водах Атлантики.

В проёме, заполняя его собой, возник всё тот же тюремщик. Его глаза, маленькие и подслеповатые, бегло окинули меня, будто проверяя, на месте ли живой товар. Он пробасил короткую отрывистую фразу, ясную и без перевода, прозвучавшую как удар камня по льду:

— Komm. Der Oberst wartet.

Пришло время. Я встал, поправил на себе потрёпанную одежду. Боль в плече притупилась, но всё ещё напоминала о себе тупым нытьём. Конвоир развернулся и зашагал вперёд, не оглядываясь, в полной уверенности, что я последую за ним.