Рыжий, не отрывая взгляда от темноты, на мгновение задумался, подбирая слова.

— Ни те и не другие, — наконец выдал он, и в его голосе сквозила странная смесь опаски и любопытства. — Они сами себя «Нумаденами» зовут. Как цыгане, понимаешь? Только цыгане по странам кочуют, а эти по степи от поселения к поселению шныряют повсюду. Как шакалы высматривают, что нового провалилось. Собирают всё, что плохо лежит: технику, еду, людей… С ними шутки плохи. Самое мощное оружие они не продают…

И словно в подтверждение его слов, из темноты выплыли первые тени. Сначала лишь движущиеся огни, слепящие фары, пробивающие пелену дыма и пыли. Затем стали проступать силуэты грузовиков, обшитых рваными листами брони, с приваренными пулемётными гнёздами. Мотоциклеты с колясками, в которых сидели пулеметчики. Всё это месиво металла и мощи двигалось нестройной, но грозной лавиной, оставляя за собой плотный шлейф выхлопных газов, который смешивался с запахом гари, создавая невыносимую вонь.

Они не стали окружать нас или форсировать конфликт. Вместо этого с рычанием и скрежетом их транспорт начал описывать широкую дугу, огибая место катастрофы на почтительном расстоянии от нашего оцепления. И постепенно они остановились.

Один из грузовиков, крупнее других, украшенный черепом какого-то неведомого зверя на радиаторе, отделился от общего строя и медленно двинулся прямо к нашим грузовикам.

По отделению пронеслась отрывистая команда. Ян тут же шепнул мне перевод: «Повышенное внимание». И тут же, наклонившись чуть ближе, добавил уже так, чтобы слышал только я, с новой непривычной серьезностью в голосе.

— Только десять вёрст окрест замка — наша земля. Там наши правила. Всё, что дальше, — он кивнул в сторону темноты, где замерли грубые силуэты машин нумаденов, и сделал многозначительную паузу, — принадлежит тому, кто сильнее в данный момент. А сегодня сильнее они. Так что никаких лишних движений.

Его слова повисли в воздухе, внезапно придав всему происходящему новый, куда более опасный оттенок. Вся эта мощь форта «Зигфрид», все эти винтовки и дисциплина — всё это оказалось хрупким пузырём, сферой влияния, простирающейся ровно на дальность выстрела из наших «трёхдюймовок». А за её пределами начинался дикий закон Степи, где права приходилось постоянно доказывать силой. И сейчас мы нарушили эту незримую границу.

Я почувствовал, как спина под грубым сукном мундира стала влажной от холодного пота. Инстинкт сжал горло, требуя сделать хоть что-то: выстрелить, бежать, крикнуть. Но я лишь крепче впился пальцами в цевьё винтовки, ощущая шершавый материал. «Спокойно Волков. Дыши». Старая солдатская мудрость, выученная еще в в первые дни японской компании, всплыла в памяти сама собой: зажатые мышцы — враг меткости. Я намеренно на счет три разжал пальцы, дал руке расслабиться. Еще бы не хватало, чтобы в решающий момент меня подвели собственные мышцы, сжавшись в судороге.