Я видел, как Ганс, не меняя своего вечно скучного выражения лица, взвёл затвор своей винтовки и принялся методично осматривать окрестности, стволом указывая Яну на тёмные участки между горящими обломками.

Шульц выкрикнул что-то отрывистое и хриплое. Я уловил только два знакомых слова, врезавшихся в сознание:«Feuer! » и «Zurück!»

— Горит и назад? — переспросил я, пытаясь понять.

— Бензобак! Может рвануть! — рявкнул Ян, уже сорвав с нашего броневика небольшой красный баллон. — Отойди!

Он рванул к охваченной пламенем машине и принялся заливать огонь белой пеной. Я последовал за ним, чувствуя, как жар обжигает кожу лица. Сквозь паутину треснувшего стекла я увидел движение — окровавленную фигуру, которая судорожно дёргалась, пытаясь высвободиться из металлической западни.

— Ян! Здесь живой! — закричал я, пытаясь перекрыть рёв огня и вой клаксона.

Ян, закончив с огнём, швырнул пустой баллон и, подбежав, ударил прикладом по стеклу. Оно треснуло, но не поддалось. Шульц, подскочив с другой стороны, вонзил штык-нож в уплотнитель и, используя его как рычаг, выдавил стекло и с грохотом открыл дверь.

В салоне пахло смертью, бензином и гарью. Человек в клетчатой рубахе, вся спина которого была залита алой кровью, громко стонал, перемежая стоны словами с общим корнем «фак». Его значение мне было хорошо знакомо — успел узнать за те полторы декады в Саутгемптоне в ожидании отплытия той проклятой посудины. Ноги водителя были страшно переломаны и зажаты смятым металлом. Глаза, полные животного ужаса и непонимания, метались по нашим лицам.

Шульц грубо оттолкнул меня плечом, давая себе пространство. В его руках оказались огромные кусачки с длинными рукоятями. Он вставил губки инструмента в смятый металл, впившийся в ноги раненого. Мышцы на его плечах вздулись буграми. Раздался короткий, оглушительный скрежет, и сталь подалась, словно мягкое дерево. Ещё один точный захват, ещё один скрежет и стальные тиски, сжимавшие ноги, разомкнулись.

Мы с Яном подхватили раненого под мышки и за брюки, потащив его прочь от горящих обломков, с трудом удерживая скользкое от крови тело. Его крики теперь были хриплыми, полными не столько боли, сколько шока.

— На землю! Аккуратно, — обернувшись ко мне, Ян пояснил распоряжение Шульца, и мы аккуратно, насколько это было возможно, уложили мужчину на асфальт.

Ганс был уже тут как тут. Его лицо по-прежнему не выражало ничего, кроме лёгкой скуки, но движения были быстрыми и выверенными. Он снял с разгрузки два широких ремня и, даже не глядя, набросил их на бедра раненого, чуть выше страшных размочаленных ран. Одним резким отточенным движением он затянул первый жгут. Раненый взвыл и еще больше побледнел. Второй ремень был затянут с той же безразличной безжалостностью. Пульсирующие потоки крови замедлились, став всего лишь ручейками. Но судя по тому, что я видел в бытность на войне, жить осталось бедолаге недолго. Если не умрет от остановки сердца от боли, то от потери крови точно.