И, помолчав ещё секунду, добавил тише, словно ставя точку в невыносимой истине:

— Мы здесь не стареем. А дети… — он едва заметно дёрнул плечом, — дети здесь не растут.

В голове сама собой сложилась сцена, от которой свело живот, а по спине пробежал озноб.

Мать, нянчащая младенца.

Не месяц, не год, а, может быть, десятки лет.

Тот же самый вес на руках, неизменный, как проклятие. То же беспомощное тельце. Те же глаза, сначала детские, но которые постепенно взрослеют…

Или мальчишка, нескладный, угловатый шкет, проживающий десятки лет, застрявший между детством и тем, чему никогда не суждено случиться.

Он видит, как все вокруг.влюбляются. Теряют. Находят. А он остаётся прежним.

Навсегда лишённый возможности стать мужчиной.

Дети с недетскими, взрослыми глазами, в которых отражается вечная тоска.

Навсегда лишённые надежды познать любовь женщины — не детскую, не жалостливую, а настоящую, всепоглощающую.

Я поймал себя на том, что сжимаю зубы так, что ломит челюсть, пытаясь вытолкнуть эти мысли, но они уже въелись в мозг.

— И что с ними в итоге происходит? — задал я вопрос, уже почти зная ответ, но надеясь на чудо.

— По-разному, — сказал он хмуро, его голос был сухим, как песок. — Рано или поздно такой застрявший ребёнок уходит в Степь.

Он затянулся, не глядя на меня.

— Иногда их убивают собственные родители. Говорят, что из милосердия.

Он сделал паузу, длиннее предыдущих, и эта тишина была тяжелее любого слова.

— А иногда… — Ян пожал плечами. — Иногда они просто живут. И тихо сходят с ума, постепенно, по чуть-чуть, пока однажды не решат, что за воротами лучше.

Возвращение в форт прошло почти без слов. Наш автомобиль то отставал, то, наоборот, вырывался вперёд, чтобы разведать дорогу для траурной кавалькады. Рыскал впереди, словно сторожевой пёс, бегущий вдоль похоронной процессии.

Грузовики медленно и тяжело втягивались под своды «Зигфрида», словно сама Степь неохотно отпускала свою добычу. Колёса скрежетали по камню, двигатели рычали глухо и устало, словно звери, измотанные тяжелой дорогой.

Когда ворота сомкнулись за нашими спинами с глухим металлическим стоном, ветер, запах пыли и смерти остались снаружи, отрезанные толстыми стенами.

И только тогда, в этой вязкой тишине за сомкнувшимися воротами, меня догнала мысль, от которой стало по-настоящему не по себе. Она пронзила меня, как ледяной осколок.

Если осколки миров проваливаются сюда, не заботясь ни о датах, ни о последовательности лет, ни о здравом смысле, то что мешает этому месту так же равнодушно собирать людей из разных времён, как и из разных стран? Словно гигантский, безразличный коллекционер.