Я оглядываюсь через плечо, потому что не могу сдержаться. Я чувствую укол чего-то похожего на тревогу в груди, когда вижу, что его глаза все еще устремлены на меня, что он наблюдает за мной. Я быстро отворачиваюсь и игнорирую тонкий голосок на задворках сознания, говорящий мне спасаться бегством. Я вступаю в большие двери на входе в музей, стараясь вместо этого сосредоточиться на реальной причине, по которой я здесь. Через несколько мгновений я увижу ее впервые больше чем за год, и, надеюсь, это компенсирует некоторые бессонные ночи, которые я ей устроила за это время. Увидев меня на этом гала-вечере, который так много для нее значит, она, по крайней мере, улыбнется. В данный момент это все, что я могу ей дать. У меня есть только я сама.

Я сдаю свою кожаную сумку в гардероб и борюсь с желанием повесить камеру на шею. Сегодня я не работаю, но мне легче взаимодействовать с миром через объектив, чем лицом к лицу. От мысли о необходимости вести бессмысленную болтовню или даже просто дышать одним воздухом с кем-либо из этих людей у меня чешется кожа. Я больше не принадлежу к этому миру, но я здесь на один вечер, поэтому решаю выжать из этого максимум. Я быстро выпиваю два шота текилы у бара и заставляю себя направить взгляд вверх, поверх голов всех тех людей, которых я предпочла бы игнорировать. Я не была в Метрополитен-музее много лет. В последний раз я приходила сюда с отцом, когда училась в старшей школе. Мне не терпится прогуляться по тихим коридорам и почувствовать спокойный, неподвижный воздух на своем лице.

Сначала я должна найти Джессику.

Я заказываю текилу со льдом, чтобы потягивать ее, и начинаю высматривать в толпе характерные алые волосы моей мачехи. Она и так высокая женщина, но в такие моменты она просто необъятна. На ней будет кричащее платье и ювелирных украшений на сумму, равную бюджету небольшой страны. Толпа будет расступаться и смыкаться вокруг нее, где бы она ни находилась. Мое сердце замирает, а на лице расплывается улыбка, когда я наконец мельком замечаю ее. Она без умолку болтает на противоположном конце зала, ее ухоженные руки порхают, а бриллианты сверкают, пока она рассказывает о голодающих женщинах и детях в Афганистане. Это ее новейшая миссия. Со дня смерти моего отца восемь лет назад она была поглощена миссией раздавать его деньги, берясь за одно дело за другим. Меня ее филантропия вполне устраивает. Мне не нужны отцовские деньги, не нужен ни один цент из них.

Когда я наблюдаю за ней издалека, медленное, ровное тепло просачивается сквозь меня. Внезапно все это того стоит. Долгий перелет, спешка, толпа — все. Я редко бываю счастлива, но понимаю, что счастлива видеть ее. Больше чем счастлива. Это как лучший наркотик. От этого у меня кружится голова, меня трясет, и я почти выкрикиваю ее имя, но сдерживаюсь. Вместо этого я медленно пробираюсь к ней, мое сердце колотится так громко, что заглушает музыку и шум зала. Я тянусь к ней, кончиками пальцев задевая ее голое плечо. Время словно замедляется, когда она поворачивается, чтобы посмотреть на меня, затем ее глаза загораются, она обхватывает меня своими костлявыми руками и крепко прижимает к себе. Мой напиток расплескивается и проливается на платье, но мне все равно. Я обожаю запах ее духов.