Она резко дергается с места и добирается до телефона быстрее меня, с силой накрывая трубку ладонью.

— Я отвечу, — говорит она. Я опускаю взгляд на телефон, сгорая от нетерпения узнать, кто на другом конце провода. Не успеваю я рявкнуть на неё, чтобы она шевелилась быстрее, как она обхватывает трубку рукой и медленно подносит её к уху. — Алло? — говорит она. Я слышу страх в её голосе. Уверена, она думает о том, как Дориан накажет её, если узнает, что она его ослушалась. Отвечать на телефонные звонки не входит в её должностные обязанности. Общаться с людьми за пределами очерченного им круга строго запрещено. Бьюсь об заклад, вся эта история махом обломала ей кайф.

Её глаза снова расширяются, когда кто-то говорит ей в ухо, а затем она швыряет телефон на кровать в нескольких дюймах от моей руки.

— Это вас, — говорит она. По моей груди начинает разливаться тепло — чёрное и густое, словно лужа разлитого машинного масла. Я знаю, что это он. Я знаю, что должна злиться, но, к моему собственному раздражению, чувствую лишь облегчение. Он обо мне не забыл. Он не оставил меня здесь гнить.

Я поднимаю трубку и прижимаю её к уху. Сначала я ничего не говорю. Хочу прислушаться. Я слышу автомобильный гудок. Слышу гул городского движения. Слышу его дыхание.

— Алло? — говорю я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Кто это?

Я слышу, как он глубоко вздыхает на том конце провода, и чувствую, как разряд чистого электричества пробегает вверх по моему позвоночнику. Я хочу наказать его за то, что он обошёлся со мной так жестоко. Хочу заставить его страдать. Надо бы бросить трубку и заставить его перезвонить. Надо заставить его доказать мне всё. Но это так трудно. Мне так одиноко без него.

— Адриенна, — произносит он, и я закрываю глаза от глубокого тембра его голоса. Почему-то он звучит так же взволнованно, как и я. Может, я просто это выдумываю, или он притворяется, но звучит это очень искренне. — Тебе больно, моя зверушка? — спрашивает он. — Маленькая мышка хорошо о тебе заботится?

— Мне плохо, — говорю я, вскидывая глаза и встречаясь взглядом с Ириной. Она всё ещё стоит возле кровати, словно ждет, что кто-то скажет ей, что делать. — Я больше не могу здесь оставаться.

— В каком смысле тебе плохо?

— Мне здесь нечем дышать. Меня тошнит. Такое чувство, будто кожа вот-вот начнет слезать клочьями, а сердце вырвется из груди, — говорю я, потому что это правда. Это звучит драматично и наигранно, но это чистая правда.

— Жить будешь, — пренебрежительным тоном отвечает он. — Ведёшь себя хорошо? — растягивая слова, спрашивает он. — Или всё ещё доставляешь неприятности?