Если бы Ирина была еще жива, я бы свернул ей шею.

Впрочем, это не вина Ирины. И не вина Брайана тоже. Это моя вина.

Врач выходит из ее палаты и направляется ко мне по коридору, сунув руки в карманы белого халата.

— Я послушал ее легкие и думаю, что у нее может быть пневмония. Мы сделаем рентген, чтобы убедиться, — он кивает, не встречаясь со мной взглядом. Он молодой врач, моложе, чем мне бы хотелось, но, кажется, он знает, что делает. Этого должно быть достаточно. В такой час, так далеко за городом и без предварительного предупреждения, у меня не так уж много вариантов. Но здесь привыкли к конфиденциальности. Деньги решают всё, как и всегда. В этих краях чтут историю, как и фамилию моей семьи. — Более крепкая женщина её возраста восстановилась бы довольно легко. Но из-за её состояния всё может быть весьма серьезно, — продолжает доктор, наконец-то поднимая взгляд и встречаясь с моим. — Ей потребуется уход.

— Когда её можно будет перевезти? — спрашиваю я, выглядывая из-за него в сторону её двери.

Я крепче сжимаю в кармане запонки. Их острые края впиваются мне в кожу.

— Несколько дней, может меньше, — отвечает он. — Может больше, если пневмония обострится.

Когда мне наконец разрешают её увидеть, она под действием успокоительных. Я придвигаю стул к её кровати и сижу с ней. В конце концов, я тоже засыпаю, хотя и пытаюсь бодрствовать. Когда я открываю глаза, она пристально смотрит на меня, и от этого у меня едва не останавливается сердце. Она грязная и бледная, её глаза ввалились, но для меня она выглядит идеально.

— Ирина умерла, — это первое, что она шепчет.

— Знаю, — говорю я.

Я подношу руку к её лицу и глажу по щеке, потому что не могу удержаться. Её кожа на ощупь как бумага. Сухая, хрустящая, гладкая бумага. Я даю ей немного воды, и какое-то время мы сидим в тишине. Я не хочу заставлять её говорить. Я просто хочу, чтобы она отдыхала.

— Фараоны, — внезапно произносит она, и я хмурюсь в замешательстве. — Теперь они мумии. — Она облизывает потрескавшиеся губы. — Они были королями. А теперь гниют за стеклянными витринами. В полном одиночестве тысячелетиями.

Она закатывает глаза к потолку. Я знаю, что она пытается мне что-то сказать, но понятия не имею, что именно.

— Отдыхай,ma petite , — говорю я. — Когда ты проснешься, всё будет лучше.

— Ты лжешь, — обвиняет она.

Тем не менее, она закрывает глаза, и, когда её взгляд больше не прикован ко мне, я наконец-то могу сделать вдох. Я вспоминаю, как, когда она впервые попала ко мне, я отказывался её отпускать, но в то же время держал на расстоянии вытянутой руки. Я пытался контролировать себя рядом с ней, пытался не подходить слишком близко. Я был эгоистом. Люди страдали ради того, чтобы я мог оставить её только для себя. Люди умирали. И я сделал бы всё это снова, лишь бы она была моей. Я даже не сомневаюсь в этом — я бы не колебался. Она доживет до глубокой старости в комфорте и заботе, обеспеченная моими деньгами. С этого дня её жизнь больше никогда не подвергнется риску. Я об этом позабочусь.