Я не помню остаток службы, кроме того факта, что Селена дрочила мне под пальто, пока пел хор. Это было странно, я бы не принял Хамину за католика, но даже епископ встал и спел ему дифирамбы. Я все время смотрел на затылок Адриенны, мое тело напрягалось каждый раз, когда она двигалась. Когда она подняла руку, чтобы заправить прядь непокорных волос за ухо, я чуть не застонал вслух. Кулак Селены двигался слишком медленно, чтобы я мог кончить, но я ее не останавливал. Это было слишком приятно, чтобы останавливаться. Я почти мог представить, как губы Адриенны трудятся над моим членом, если бы достаточно сильно сосредоточился.
Тогда я был еще слишком молод и глуп, чтобы понять, что такие женщины, как она, встречаются не каждый день. После похорон я вернулся к своей хорошо спланированной жизни. Я женился и занял свое место рядом с отцом. Проблема возникла только после того, как я получил приглашение на один из ежегодных гала-вечеров ее мачехи. Пока я вертел в руках плотную карточку и снова и снова перечитывал фамилию Хамина, внутри меня что-то щелкнуло. Вот так все и началось, как крошечная дырочка в плотине, которая, если ее слишком долго игнорировать, внезапно превращается в зияющую трещину. Моя жизнь была именно такой, какой я всегда хотел ее видеть, и Адриенне Хамине, отчисленной из Оксфорда известной эксцентричной чудачке, в ней не было места. Она была небрежной, мрачной, сложной и далекой, но это не мешало мне быть одержимым теми немногими воспоминаниями о ней, что у меня были. Поздно ночью, когда я ехал в своей машине домой к идеальной жене, мои мысли возвращались к той потерянной девочке на дереве.
Затем это превратилось в наводнение.
Шли годы, и моя одержимость росла и росла, пока не превратилась в эту неуправляемую, неконтролируемую вещь, словно корень дерева, проросший в каждую часть моей жизни. Когда я трахал свою жену, я думал о том, как бы этого хотела Адриенна и как бы она звучала, когда кончала. Когда я летел в самолете по делам, я задавался вопросом, где она сейчас в этом мире, что она видит и о чем думает. Закрывая глаза, я думал о тонких лодыжках, мягких бедрах и спутанных волосах. Я думал и о жестоких вещах, о множестве грязных, грубых и отвратительных вещей. В моих снах она любила пожестче.
Так же жестко, как и я. А может, и больше.
На похоронах я уже видел, что она больше не была испуганной, невинной девственницей. Я мог сказать, что под поверхностью ее кожи крылось что-то темное и злое, словно ночное море, смертоносное, но прекрасное. Может, она этого и не знала, но я видел это в ее глазах, блестящее и манящее. Умоляющее какого-нибудь бедного сосунка проигнорировать опасность и нырнуть, только чтобы утонуть, потому что это было неизбежно.