По словам проводника, идти было недалеко — километров десять, должны обернуться до ночи. Я лишь усмехнулся — обернуться… мне, скорей всего это не грозит.
Вышли налегке. С собой взяли только воду и еду. Да еще Серегин тащил кофр, а в кофре, я знал, был тубус. А в тубусе, как смерть Кощеева лежал «предмет», ради которого все и затевалось. Мне было страшно интересно, что же это за супер-пупер артефакт такой? Но полковник только плечами жал, и морщил лоб, тубус опечатан, да и вообще, это не его компетенция, мол, сам узнаешь, когда и, если время придет.
* * *
Часов пять мы пробирались через абсолютно пустынную местность. Миновали заброшенную деревню бедуинов и Абдулла сказал, что уже рядом.
Глава 4
— Вот, — показал Абдулла на проход в скалах, — здесь.
Это было даже не ущелье, а расщелина. Сам идти туда, он наотрез отказался, бормоча, что-то про злых духов, порождений самого Иблиса. Мол, если кафирам так надо, пусть сами и лезут к шайтану в гости, а правоверным там делать нечего. Он три раза плюнул в сторону ущелья и ритуально омыл ладонями лицо, показывая, что снимает с себя всякую ответственность.
Действительно, скалы возле прохода были испещрены грубыми рисунками, изображающими, каких-то рогатых чертей с песьими мордами и прочих неподдающихся описанию жутких чувырл.
Мы с Серегиным, советские офицеры — материалисты, атеисты и адепты научного коммунизма, в чертей, конечно, не верили. Хотя, на душе, конечно, кошки заскребли, когда ступили на тропу, с обеих сторон стиснутую отвесными, метров двадцать, не меньше, скалами.
Ступив, достали из планшета заветный листок. Теперь я увидел на нём только два слова: «Зеркальный коридор». Я прочитал их полковнику. Тот недоверчиво хмыкнул и огляделся, словно хотел найти тут зеркала. Мне показалось, он заметно нервничает — по лицу катился пот, а взгляд голубых глаз, прежде всегда спокойный, стал каким-то бегающим.
По мере нашего продвижения, ущелье становилось всё уже, а скалы все выше. Наконец, расстояние между высокими, более чем стометровой высоты, отвесными скалами из красного песчаника стало не больше метра. Голубое небо виднелось лишь через узкий просвет. Луч солнца никогда не заглядывал сюда. Ни кустика, ни травинки меж камней.
— Слушай, — вдруг сказал Серегин, останавливаясь, — я дальше не могу идти… у меня эта… клаустрофобия развилась.
Я глянул, бравый полковник ГРУ действительно выглядел неважно, на нём буквально, лица не было.
— Все время кажется, что эти стены сейчас схлопнутся и раздавят нас, как тараканов. Ты уж извини…
— Хорошо, — согласился я, — давайте кофр и возвращайтесь, дальше я сам.