Он поднял глаза.

— В этой бумаге указано, что лицо под именем Дмитриев Вадим Александрович, мещанин, является политически неблагонадёжным. Что данное лицо может использовать медицинский статус для совершения противоправных деяний. И что ему надлежит отказывать в приёме на обучение и в трудоустройстве в медицинских учреждениях.

Он сделал паузу.

— Отказывать без объяснения причин. Я нарушаю предписание, рассказывая вам об этом.

Я промолчал.

— Не знаю, правда это или нет, — сказал Коновалов. — Может, правда. Может, кто-то вас оговорил. Бывает и так. Я слишком много прожил, чтобы доверять министерским бумажкам. — Он сложил лист пополам. — Но я подчиняюсь предписаниям. У меня нет возможности их игнорировать.

— Я понимаю, — произнес я.

— И вот ещё что, — добавил он, пристально глядя мне в глаза. — Вы пришли сюда и прекрасно отвечали на вопросы. Показали знания, каких я не видел у иных фельдшеров с двадцатилетним стажем. И при этом на вас — циркулярная бумага о неблагонадёжности. Согласитесь, это выглядит… несколько странно. Надеюсь, вы не совершили ничего ужасного.

Я встал.

— Благодарю вас за время, Иван Карлович. Ничего плохого я действительно не совершил.

А что мне еще было сказать?

Он кивнул.

— Если разберетесь с этой проблемой, приходите. Врачей и фельдшеров страшно не хватает. А хороших — еще сильнее.

Я вышел из кабинета и спустился по скрипучим ступеням крыльца и оказался во дворе Обуховской больницы. По двору шли, где-то хлопнула дверь, у ворот стояла карета с красным крестом.

Двор Обуховской больницы остался за спиной. Я вышел на набережную Фонтанки и зашагал к Невскому.

Вот, значит, как. Циркулярное предписание. По всем медицинским учреждениям Петербурга. Фамилия «Дмитриев», мещанин, политически неблагонадёжен. Надлежит отказывать.

Я шёл быстро, не разбирая дороги. Мимо проплывали фасады домов, вывески лавок, чья-то пролётка обогнала меня.

Извеков. Конечно. Извеков-старший, вице-директор Департамента. «Перекрою тебе кислород в медицине Петербурга навсегда», — сказал мне тогда мой бывший начальник. Не соврал! Племянник попросил дядю, дядя подписал бумагу, бумага разошлась по городу. Всё просто. Всё чисто. Политическая неблагонадёжность — самая удобная формулировка. Не нужно доказательств, не нужно суда, не нужно даже конкретных обвинений. Неблагонадёжен, и точка.

Не просто отказ. Не просто закрытая дверь. Циркуляр — это документ, который подшит в канцелярии каждого медицинского учреждения города. Он лежит в папке, и каждый раз, когда я назову свою фамилию, какая-нибудь Зина достанет этот лист, побледнеет и выйдет к начальству. И начальство — любое начальство, хоть Коновалов, хоть кто угодно другой — скажет: «Извините, Дмитриев. Предписание». И будет прав. Потому что ссориться с Департаментом не станет никто.