— Допустим.

— Меня зовут Михаил. Я камердинер Аркадия Львовича Чарского. Артиста Императорских театров, — добавил он, заметив, что имя не произвело на меня никакого впечатления.

Да, не произвело. Я понятия не имел, кто такой Аркадий Львович Чарский. А Императорские театры, это Мариинский, Александринка, Михайловский. Ну молодец Аркадий Львович, высоко пролез.

— Чем обязан? — спросил я.

Михаил чуть наклонил голову.

— Аркадий Львович третий день не встаёт. Спина. Доктора были — не помогли. Ему порекомендовали вас, сказали, что вы… умеете. Аркадий Львович просит приехать.

— Кто порекомендовал?

— Этого не знаю. Аркадий Львович сказал: «Найди Дмитриева на Суворовском, восемнадцать». Извозчик ждёт внизу.

Я усмехнулся про себя. Артист. Спина. Порекомендовали. Ну, если артист, то я даже знаю, кто порекомендовал. Настя. Больше некому.

— Подождите минуту.

Я закрыл дверь, причесался. Посмотрел на себя в зеркало. Синяк потихоньку нарисовывается. Ну и пусть. Я не на приём к великому князю собираюсь.

Мы спустились. У ворот действительно ждал извозчик — небедная пролётка с откидным верхом. Михаил молча открыл мне дверцу, сам сел рядом с возницей.

Ехали недолго. Извозчик свернул с Литейного на Фурштатскую и остановился у четырёхэтажного дома с лепниной на фасаде и чугунным козырьком над парадной. Дом был не аристократический, но богатый — из тех, где живут преуспевающие адвокаты, модные доктора и артисты первого ряда.

Михаил провёл меня через парадную лестницу — ну очень чистую, с ковровой дорожкой, бронзовыми прутьями, на второй этаж. Квартира оказалась просторной, с высокими потолками. В прихожей пахло духами и табачным дымом, на стене висело несколько афиш в рамках — я разглядел фамилию «Чарский» крупным шрифтом.

Михаил открыл дверь в гостиную.

На широком диване с бархатной обивкой, среди вороха подушек и смятых пледов, лежал мужчина лет тридцати пяти. Лицо у него было выразительное, ничего не скажешь. Для сцены самое то что нужно. Высокий лоб, чёрные вьющиеся волосы с проседью на висках, тонкий нос с горбинкой, тёмные глаза с влажным блеском.

Рядом стояла молодая женщина — видимо, жена — миловидная блондинка с испуганными голубыми глазами. Она прижимала к груди кружевной платок так, будто муж умирал от чахотки, а не валялся с болью в спине.

— Вот он! — воскликнул Чарский, увидев меня, и попытался приподняться, но тут же скривился и рухнул обратно. — Ради бога, спасите меня! Мне сказали, вы умеете это делать. Я знаю, я чувствую — вы сумеете! Третий день лежу как бревно… Нет, хуже бревна! Бревна не испытывают такую боль!