— Скалка? — переспросил Чарский изменившимся голосом. — Которой кухарка тесто раскатывает?

— Именно. Деревянная, гладкая, без трещин.

— Не меня ли вы, я извиняюсь, раскатать решили⁈

— Вы удивительно догадливы. Именно вас. Поверьте, так надо.

Чарский двумя руками схватился за сердце, но ничего больше не сказал. Жена с опаской повернулась к Михаилу. Тот, надо отдать ему должное, сохранив непроницаемый вид, быстро исчез и через несколько минут вернулся со скалкой — добротной, берёзовой, с потемневшими ручками.

— Превосходно, — я взял её, повертел в руках. — Аркадий Львович, вам надо будет лечь на живот.

— На живот?

— На живот. И на что-нибудь твёрдое. Диван не годится — слишком мягкий. Есть у вас стол?

— В столовой, — пролепетала Лидочка.

— Постелите на стол одеяло в два слоя.

Она выбежала из комнаты. Михаил помог Чарскому подняться — тот охал, стонал и хватался по очереди то за спину, то за сердце, и мы перешли в столовую. На длинный дубовый стол легло сложенное одеяло. Чарский забрался на стол с помощью Михаила и лёг лицом.

На лице было написано что-то вроде «моя душа предчувствия полна».

Что ж, предчувствия его не обманули.

— Должен вас предупредить, — сказал я, закатывая рукава. — Будет очень больно. Будете страдать, как шекспировские персонажи. А то и сильнее.

Чарский повернул голову. На лице — гримаса ужаса.

— Насколько сильнее⁈

— Настолько, что будете просить меня прекратить. Не слушайте себя. Терпите. Это продлится минут пять, не больше.

— Боже мой, — прошептала Лидочка. — Пять минут — это целая вечность!

— Может быть, вам лучше выйти, — мягко сказал я ей.

Но она не вышла. Села на стул в углу и сцепила пальцы.

Наверное, она тоже из театральной среды.

Я положил скалку поперёк спины Чарского, чуть выше обнаруженного узла, и медленно, с нарастающим давлением, покатил вниз.

Чарский взвыл и вцепился в края стола побелевшими костяшками пальцев. Лидочка охнула и прикрыла рот ладонью. Красивая она девушка, однако. Сильные эмоции ей очень идут.

Я продолжал. Скалка давила на каменную мышцу, миллиметр за миллиметром продавливая спазмированную ткань. Я чувствовал, как твердый узел под деревом. Фасция, слипшаяся с мышечным брюшком, не хотела отдавать своё. Я навалился сильнее, прокатывая скалку вдоль волокон, от позвоночника к лопатке.

— Прекратите! — хрипел Чарский. — Ради всего святого!

— Терпите. Половина осталась.

Лоб у него покрылся потом. Он стиснул зубы и замычал. Лидочка отвернулась к стене.

Я прошёлся по всей правой паравертебральной группе — от ромбовидных до нижнего края трапеции. Каждый проход скалки выжимал из пережатых тканей застоявшуюся кровь, ломал спайки между фасцией и мышцей, разминал зернистые уплотнения. Под моими руками каменная доска постепенно превращалась в живую мышцу — я ощущал, как волокна начинают поддаваться и дышать.