— Помню.

— Значит, можем быть откровенны. Без рапортов и без протоколов. Как тогда.

Вошедший кивнул.

— Скажи мне, — продолжил хозяин кабинета, — что, по-твоему, следует предпринять?

— Предотвратить покушение. Усилить охрану маршрута. Арестовать исполнителей. Имена у нас есть.

Хозяин кабинета покачал головой. Медленно, почти сочувственно, как врач, объясняющий родственникам, что операция невозможна.

— Нет, — сказал он.

Вошедший выпрямился в кресле.

— Не понимаю.

— Понимаешь. Просто не хочешь поверить. — Хозяин поднялся, прошелся к столу, вернулся. Руки он держал за спиной. — Подумай сам. Мы арестуем исполнителей. Двоих, троих, пятерых — скольких ты мне назовешь. И что дальше? Через месяц на их место встанут новые. Через два месяца будет новая группа. Свежая, незнакомая нам, без нашего человека внутри.

— Но ведь Филиппов…

— Вот именно. Филиппов. — Хозяин остановился, повернулся к нему. — Ты понимаешь, что у нас есть? Ты понимаешь, чем мы рискуем? Этот человек стоит во главе их боевой организации. Во главе. Он знает все. Каждое имя, каждую явку, каждый склад с динамитом. Ни один арест, ни десять арестов этого не заменят. Сколько бы мы ни хватали мелкую рыбу, пока хоть кто-то остается на свободе, группа возрождается. Как гидра. Отрубаешь голову — вырастает две. Единственный способ уничтожить их — уничтожить всех. Всю сеть. Целиком. А для этого нужен Филиппов. Там, где он сейчас. Пусть руководит ими. Пусть.

Тишина. За окном, где-то далеко, прогрохотал экипаж. Вошедший смотрел на сложенный лист бумаги у себя в руке.

— Вы хотите сказать, — проговорил он медленно, — что мы допустим покушение.

Хозяин кабинета не ответил сразу. Вернулся к окну, отодвинул край портьеры. За стеклом была чернота — ни огней, ни силуэтов, только отражение лампы в мокром стекле.

— Я хочу сказать, — произнес он, не оборачиваясь, — что у нас нет возможности предотвратить его, не подставив Филиппова. А подставлять его нельзя из-за одного покушения, каким бы… — он помедлил, подбирая слово, — каким бы значительным оно ни было.

Вошедший молчал. Он знал эту логику. Он сам ей следовал годами — холодная арифметика тайной войны, где одна жизнь взвешивается против десяти, десять против ста, а сто — против тысячи. Но одно дело — мелкий чиновник, городовой, жандармский ротмистр. И совсем другое — Великий князь. Родной дядя государя.

— К тому же, — хозяин кабинета отпустил портьеру и повернулся, — если это произойдет, нам будет проще. И эта причина даже важнее.

— Проще?

— Проще действовать. Сейчас мы связаны по рукам. Общество сочувствует этим… — он сделал неопределенный жест рукой, — борцам за свободу. Адвокаты строят на их защите карьеры. Газеты пишут о произволе полиции. Суды присяжных выносят оправдательные приговоры убийцам. Убийцам! Толпа рукоплещет. А мы должны оглядываться, выверять каждый шаг, бояться, что какой-нибудь либеральный журналист напишет фельетон.