Если расписка на месте, расклад меняется. Клюев может все-таки написать заявление о мошенничестве. Полторы тысячи рублей, сумма серьезная, это не мелкая кража. При обыске найдут расписку, написанную рукой Извекова. Документ, в котором он подтверждает получение денег за содействие при поступлении. Это уже не слово против слова, это вещественное доказательство. Конечно, дядя может попытаться прикрыть дело. Надавить на следователя, замять, потерять бумаги. Но шансы есть. И высокие головы летели в эти времена в Петербурге, я знаю. А Извеков уже всем просто надоел. Его знают все, но мало кто о нем хорошо отзывается. Может, Лыков, тот самый судебный следователь, к которому меня водили на допрос, что-то подскажет. Он открытым текстом говорил про Извекова — и про одного, и про второго. Не факт, конечно, но все-таки.

То есть шансы есть. Пусть небольшие, но… А без расписки их нет вовсе. Клюев не станет подавать заявление на голом слове, это я видел по его лицу. Он запуганный человек, которого однажды уже избили и обокрали. Ему нужна гарантия, что дело не развалится в первый же день.

Значит, надо проверить. Сегодня ночью, пока Извеков все-таки не поменял замки.

Я дошел до магазина электрических принадлежностей Алексеева у Аничкова моста. В витрине среди настольных ламп и звонковых аппаратов стоял ряд карманных электрических фонарей. Я выбрал самый дешевый — жестяной цилиндр длиной в ладонь, выкрашенный черной краской, с маленькой лампочкой накаливания за стеклянным глазком и пружинной кнопкой на боку. Батарея сухого элемента помещалась внутри корпуса. Продавец щелкнул кнопкой, и из фонаря ударил желтоватый, слабый, но вполне достаточный луч.

— Два рубля сорок копеек, — сказал продавец. — Запасная батарея — шестьдесят копеек.

Я расплатился, сунул фонарь в карман пальто и вышел на улицу. Он приятно оттягивал карман — маленький, увесистый предмет в мире, где надежности так не хватает.

Дома я поднялся к себе, запер дверь и достал связку ключей. Вот они, все целы. Теперь осталось ждать ночи. А затем я превращусь в домушника. Перейду на темную сторону, стану кем-то вроде представителя преступного мира. Очень не хочется, но других вариантов нет.

…Я добрался до Литейного к половине первого ночи.

Извекову принадлежало в доме две квартиры. Левая — жилая. Правая — лечебница. Между ними была дверь прямо в кабинете доктора, и он мог переходить из одной половины в другую, не выходя на лестницу. Удобно, однако! Домашний уют в пятнадцати шагах от операционной.

Фонарь во дворе не горел. Я постоял минуту. Окна всех извековских квартир были темны. Спит, подумал я.