И тут за дверью в жилую половину раздались шаги.

Тяжелые, грузные, с характерным поскрипыванием паркета под немалым весом. Извековские. Я мгновенно погасил фонарь и замер, даже дышать перестал. Шаги приближались. Остановились недалеко от двери. Мне показалось, что я слышу даже дыхание Извекова.

Секунда. Две. Пять.

Я сидел в его кресле, в его кабинете, в темноте, и слушал, как он сопит за дверью. Если он войдет и увидит меня — мне конец. Незаконное проникновение, ночью, с фонарем. Это уже не «бывший секретарь забыл вернуть ключи». Это тюрьма.

Дверная ручка не шевельнулась. Шаги двинулись обратно — тяжело, устало. Удалились. Стихли.

Я выждал еще минуту, потом включил фонарь, прикрывая луч ладонью, и снова посмотрел на стол. Верхний ящик левой тумбы. Я вытащил его целиком и поставил на стол. Тетрадь, записная книжка, пачка писем. Под письмами — плотный конверт без надписи. Я открыл его и вытащил содержимое.

Три листа. Первый — какой-то счет. Второй — письмо аптекаря о получении оплаты за партию медикаментов. А третий…

Я поднес фонарь ближе.

«Расписка. Получил от господина Клюева Ильи Семеновича сего числа одну тысячу пятьсот (1500) рублей в счет предстоящих издержек и хлопот для обеспечения содействия поступлению его сына Дмитрия в Императорскую Военно-Медицинскую Академию в этом году. Обязуюсь принять надлежащие меры к благоприятному исходу означенного дела. С.-Петербург, 12 марта 1904 года».

Подпись была извековская, размашистая, с характерной завитушкой на заглавной букве.

Слов «обязуюсь дать взятку», разумеется, в расписке не было. «Содействие поступлению», «надлежащие меры к благоприятному исходу» — формулировки обтекаемые, как мокрый обмылок. Адвокаты Извекова — а он наймет лучших, дядя позаботится — вцепятся именно в это. Будут доказывать, что речь шла о репетиторстве. О подготовке к экзаменам. О консультациях. Полторы тысячи рублей за репетиторство? Дороговато, но формально не преступление.

И все-таки это было кое-что. Документ, подписанный рукой Извекова. Конкретная сумма. Конкретное имя и обязательство. Посмотрим, что делать!

Я положил расписку обратно в конверт, конверт — в ящик, и задвинул его на место. Все должно остаться как было. Извеков не должен знать, что кто-то рылся в его бумагах.

Я еще раз проверил, все ли лежит на месте, погасил фонарь и вышел из кабинета. Запер дверь и ушел.

На улице было холодно, ветер с Невы тянул сыростью. Я поднял воротник и быстро пошел по Литейному к Невскому. Часы на Думской башне пробили два.

На Невском было пусто — только извозчичьи пролетки дремали у обочин. Я свернул на Суворовский, и тут из-за фонарного столба вышли двое в шинелях.