Читая роман, Павел проживал две жизни: жизнь героя и свою реальную в то время, пока работал.
Дочитав до конца, он откинулся на спинку кресла и снова мысленно пробежал по страницам романа. Теперь он мог оценить свое детище беспристрастно, и ему было чем гордиться.
На улице стояла глубокая ночь. За чтением Павел не заметил, как стемнело, и даже не включил свет. Темноту разгоняло лишь бледное свечение экрана. Часы показывали половину четвертого. По статистике, именно в эти часы совершается самое большое число самоубийств.
Он закрыл все файлы и тупо уставился на маленький голубой прямоугольник на экране.
Кто ты, Павел Казанцев, палач? Или приговоренный к казни? Ты слабак. Неужели ты способен на сильный поступок? Ну же, вперед! Докажи, что ты что-то можешь.
В твоей руке взметнулось и хищно блеснуло безжалостное лезвие топора?
Или же твоя голова лежит на плахе?
Губы сжались, чтобы не дать предсмертному стону вырваться наружу. Будь мужчиной.
Умри молча.
И убей молча.
Все слова уже сказаны. Теперь твой удел — немота.
Палец замер над клавишей delete. Осужденный-палач взывал о помиловании, а бес-искуситель глумливо нашептывал: «Чего ты этим добьешься? Зачем уничтожать свой лучший труд? Ты не обязан его показывать. Скажи, что рукопись пропала, но сохрани ее хотя бы для себя».
Сохранить? Чтобы мучиться, как царь Тантал? Умирать от жажды, стоя по пояс в воде? Мучиться недосказанностью и снова наслаивать ложь за ложью?
С каждой секундой рука палача теряла силу, но, когда топор уже готов был выпасть из ослабевших пальцев, палач дернулся всем телом и в отчаянном порыве обрушил лезвие на плаху. Не давая себе времени одуматься, Павел нажал команду «Очистить корзину».
Все было кончено.
На мгновение Павел перестал дышать. Детища, которым он так гордился, которым хотел удивить всех, больше не было.
Смертный приговор приведен в исполнение. Писатель Павел Казанцев умер. Он уничтожил не рукопись, а свой дар слова. Он знал, что больше не напишет ни строчки. Где-то на небесах по нему уже читали панихиду. Хор ангелов дикими голосами выводил «аллилуйя», а небесные трубы, безжалостно фальшивя, играли реквием над жестоко истерзанной, умирающей музой.
Павел потерял сознание, а когда пришел в себя, экран компьютера был траурно-черен.
«Похоже, я отключился», — подумал он с безразличием наблюдателя. Странно, но он не чувствовал ни боли, ни горя. Боль придет позже, когда пройдет анестезия от шока, а пока что внутри зияла пустота. И еще было очень холодно. Когда он успел выстудить квартиру? Павел проверил, закрыто ли окно, и понял, что озноб идет изнутри.