И это задело меня по-другому. Не как снисхождение или жалость, а как немой вызов. Если он дает мне этот шанс учиться в бою, значит, я должен взять от урока максимум. Должен заставить его отбросить эту сдержанность, драться в полную, настоящую силу. Иначе какой во всем этом смысл?

Я удвоил, утроил напор, перешел на новый, почти неистовый уровень. Теперь не просто пассивно принимал его удары, а начал сознательно искать их. Подставлял менее уязвимые места под его атаки, чтобы взамен, ценой этой боли, получить идеальную возможность для своего собственного, более разрушительного выпада.

Входил в плотный клинч, намеренно сокращая дистанцию до нуля, не давая ему пространства для точных ударов, и работал в этой свалке короткими, рвущими апперкотами по его корпусу.

Мои ребра ныли и гудели от ответных ударов локтями, но его дыхание тоже стало сбиваться. В его ровном ранее ритме появились пробелы.

Прошло еще несколько долгих, изматывающих минут. Динамика боя изменилась окончательно и бесповоротно. Теперь уже он отступал.

Не из тактических соображений, не чтобы заманить, а по прямой необходимости. Его движения, ранее такие экономные и плавные, приобрели едва уловимую, но для меня очевидную скованность.

Пот ручьями заливал его морщинистое, обветренное лицо, седые волосы на висках потемнели от влаги, жилы на шее набухли и пульсировали. Он выдыхался по-настоящему.

Его Дух, все еще мощный и густой, теперь работал не только на усиление атаки, но и на то, чтобы поддерживать уставшее немолодое тело, компенсировать возрастную потерю скорости и выносливости.

А мое тело не нуждалось в такой компенсации. Оно не уставало в том же смысле. Оно продолжало работать даже через боль и усталость.

Я загнал его к канатам в его же углу. Он уперся спиной в упругие тросы, попытался резко контратаковать. Но его удары уже не имели прежней проникающей резкости.

Принял два из них на скрещенные предплечья, почувствовав лишь глухой толчок, и ответил собственным, собранным в единый импульс прямым ударом в центр груди. Тросы прогнулись, поглощая часть удара, потом оттолкнули его обратно.

Он выпрямился, откашлялся, но в его глазах, уставших и покрасневших, я увидел не злость поражения, а какую-то усталую, почти благодарную ясность. Он поднял руку открытой ладонью вперед, не дожидаясь, пока я снова пойду в атаку.

— Хватит, — его голос был хриплым от напряжения и нехватки воздуха, но твердым, без тени сомнения. — Дальше — уже не искусство боя, не тактика. Дальше — чистая выносливость, упрямство плоти. А в ней у меня преимущества нет и быть не может.