Глава 1. Приказ для погибшего
— Через три дня этот дом опечатают.
Военный пристав произносит это у нашего порога, пока ветер рвёт с калитки чёрную похоронную ленту. Один конец уже волочится по снегу, второй зацепился за железный прут и дёргается, будто кто-то снаружи всё ещё пытается войти.
Мама сидит у стола в пальто. После вчерашних похорон она так и не дала мне убрать чашку Рена, а сейчас держит её обеими руками, хотя чай давно остыл. Услышав пристава, ставит чашку на блюдце. Фарфор стукается о край, заварка выплёскивается на белую скатерть.
— Вы ошиблись домом, — говорит мама почти буднично, и мужчина перестаёт смотреть в бумаги. — Моего сына вчера похоронили.
На плечах пристава тает снег. Он мнётся на пороге, поглядывая на венок и серебряную урну. В ней нет праха: нам сказали, что после выгорания его источника от Рена ничего не осталось, и мама всё равно просидела рядом всю ночь.
— Госпожа Эстен, я вижу, что у вас траур. И я… — Он не договаривает, потому что мама поднимает глаза. Тогда мужчина протягивает мне плотный серый конверт. — Обязан вручить приказ совершеннолетнему члену семьи. Распишитесь.
Я не беру перо. Сначала разворачиваю конверт к свету. Под сургучом мерцает тонкая снежная жила; она проходит сквозь печать и уходит внутрь бумаги. Рен показывал мне такую на своём первом приказе. Подделку можно нагреть и снять, настоящая военная печать замерзает вместе с листом и трескается при попытке вскрыть её раньше адресата.
Эта цела.
— Кому он адресован? — спрашиваю я, хотя имя уже проступает сквозь серую бумагу.
Пристав переводит взгляд с меня на маму. Ему хочется оставить приказ и не слушать, что будет дальше, но я не выпускаю конверт.
— Кадету третьего курса Рену Эстену. Он должен вернуться из особой командировки в Северную военную академию до девятого вечернего колокола третьего дня.
Мама встаёт так резко, что стул задевает половицы. Добравшись до двери, вырывает у меня конверт и почти бросает его приставу в грудь.
— Заберите. Отнесите тому, кто это написал, и скажите, чтобы пришёл сюда сам. Пусть посмотрит на урну. Пусть повторит мне в лицо, что мой сын опоздал на занятия.
Мужчина ловит конверт обеими руками. Уже открывает рот, но замечает мамину руку на спинке стула и отвечает тише.
— Я ничего не писал и не решаю, кто погиб. В реестре стоит неявка. Через три дня кадет Эстен будет признан дезертиром. Выплаты семье прекратят, посмертную льготу аннулируют, а дом вернут академии как обеспечение учебного долга.
Мама отступает. Этот дом она получила после двадцати двух лет в академической прачечной; здесь Рен учился ходить, здесь отец прожил последние месяцы. Она смотрит на пристава так, будто он уже протянул руку к отцовскому креслу.