Она сказала, что плохо понимает в искусстве, но я напоминаю ей одинокого человека в приличном костюме с «Ночных ястребов» Эдуарда Хоппера. А я ответил, что из всех картин больше всего люблю «Большую волну в Канагаве». Она поправила, мол, это не картина, а гравюра на дереве. И спросила, нравится ли мне «Музыка» Матисса. Я сказал, что не особенно. Так оно и пошло, от шедевра к шедевру. И сошлись мы только в одном: что иные из лучших произведений искусства – это крик о помощи.

– А ты знаешь?.. – заговорила она.

Я успел заметить, что она, как и многие эрудиты, начинала утверждения с этого вопроса.

– Ты знаешь, что самки гигантских осьминогов шесть месяцев голодают, сторожа свою кладку, и умирают от голода?

– Заслуживает восхищения, – сказал я.

– Это только мужчин восхищает, – заметила она.

Я рассмеялся. Потом мы каким-то образом перешли к пианино. Может, говорили о Ренуаре, а он любил писать молодых женщин за пианино, или потому что в нашем баре имелся старый, запыленный, расстроенный инструмент. Я решился подсесть к нему, малость показать себя – и произвел впечатление на Акиру. Я сказал ей, что мать хотела сделать из меня пианиста. И что меня всегда тянуло к музыке. Почему – не стал объяснять, не сказал, что, когда звучит хорошая музыка, я слышу и вижу красное. Музыкальные ноты вспыхивают у меня перед глазами багровыми буквами и цифрами. Песни – те, что мне нравились, – можно было читать как рассказы. Мои мечты о фортепианных концертах рухнули, когда родители стали заказывать у генетиков детей с шестью пальцами. В те времена закон позволял вносить в плод генные изменения, запрещая только противоестественную атлетичность и ай-кью злых гениев. Шестилетний малыш с шестью пальцами сыграл так, что перехватывало дыхание. Я понял, что мне так никогда не сыграть. И с тех пор к инструменту не тянуло. Но не стал делиться этим с Акирой: просто доиграл песню и сказал, что когда начнут давать степень доктора бесполезных наук, я буду первым претендентом на почетный диплом.

Она улыбалась, а на пианино смотрела сквозь слезы. Сказала, что мама тоже заставляла ее учиться музыке. У нее ничего не получалось, так что она усовершенствовала пианино, чтобы оно играло само, а она сидела перед ним и делала вид, будто делает успехи. Эта шутка продержалась примерно полгода, пока мама не записала ее на конкурс. Она выступила и оказалась в дураках. Хуже того, в дураках оказалась ее мама. Я посочувствовал и рассказал о первой жене и ребенке – как завербовался в армию, чтобы их обеспечить. Потом случилась Пятнадцатая Буря в Пустыне. За три года снайперской стрельбы из рельсотрона и работы в военной полиции я заработал два запасных органа на будущее. Среди прочих федеральных бонусов для военных. Жена от меня тем временем ушла. Пока я служил, подцепила фельдшера генной терапии и вместе с ребенком уехала к нему в Португалию. Я и сам мастер оставаться в дураках, сказал я.