Тогда я стал влипать в неприятности. Решил пробиваться в жизни кулаками. Ребенком я думал, что моя цветовая слепота позволит мне снова увидеть отца – так как не верил, что он погиб по собственной воле. Он побил рекорд глубинных погружений. В воде был непобедим. И после его смерти я все ждал появления зеленого призрака, подтвердившего бы, что вина не его – но призрак не появился.

Снова вызывает шеф. Помедлив, я отвечаю, – только по голосовой связи.

– Ты куда направляешься? – спрашивает он.

– К ее телескопу.

– К вскрытию возвращайся.

– К вскрытию? Вы ее видели? Ее и без нас вскрыли.

– Видел, – говорит шеф. – Не надо было там ничего трогать. Следовало немедленно доложить. Это дело буду вести я. Прошу сообщать обо всех передвижениях заранее. Никаких отступлений от инструкции. Губернатора уже уведомили. И президента. Президента! Вопрос государственной безопасности. Тебе для каждого шага потребуется разрешение. И никаких разговоров с прессой. Если публика увидит, что случилось с этой женщиной, воцарится хаос.

У меня гудит голова.

– Хорошо, шеф.

– Президент уже выслал сюда своих людей. Президент!

– Понял вас, шеф.

– Прекрати называть меня шефом. Я – твой капитан.

– Есть!

Я отключаюсь. Он не наложил прямого запрета на посещение Телескопа Акиры, к которому я уже приближаюсь. Установленный над облаками на высочайшей вершине Земли, это не просто телескоп – целый комплекс аппаратуры, едва умещающийся на узком пике. Я поднимаю глаза к Аскалонскому Шраму и снова смотрю на остров под собой – он виден, потому что день сегодня ясный. Эти строения покажутся обычными только моим ровесникам. Современные глубоскребы, заоблачники, тематические парки, вся эта архитектура – памятник нашему новому увлечению миром природы, в которую мы втиснули чуть ли не тринадцать миллиардов душ. Нам приходится строить дома в морских глубинах или с макушками, вылезающими за тропосферу. Стеклянные великаны, похожие на чудовищные тюльпаны, облака, проростки бамбука. Ни одного прямого угла. Все сияет яркими красками словно рыба-попугай: голубой, желтый… Стоило дойти до грани вымирания, чтобы создать потом мир, похожий на гигантский пучок салата. Но здание, над которым я сейчас, – оно не пытается подражать природе. У него своя природа, оно создано, чтобы как никогда глубоко заглянуть в неведомое. Заглянуть в собранные гроздьями глицинии завитки галактик.

Я вижу легкий зеленый дымок, поднимающийся из его всевидящего ока. И почему-то снова вспоминаю отца, и еще – что единственные потухшие огоньки, которых нам никогда больше не увидеть, – это мертвецы.