Мама делает глубокий вдох, кивает и смахивает едва заметную слезинку.

— Ты прав, Витя. Ты, как всегда, прав.

— Эй, о чем шепчетесь? — раздается звонкий голос Миши.

Он подходит к нам, раскрасневшийся, счастливый, с растрепанными волосами. На его руках сидит Макс и тянет ко мне ручки, лепеча что-то на своем, пока еще непонятном, но самом прекрасном языке в мире.

— Идемте резать торт! — смеется Миша, обнимая меня свободной рукой. — Именинник требует сладкого!

Все тени прошлого мгновенно рассеиваются. Папа с мамой смеются и идут к веранде, куда уже подтягиваются родители Миши.

Я забираю у мужа Максима, прижимаю к себе его теплое, пахнущее молоком и солнцем тельце, и смотрю в глаза мужчине, который подарил мне весь этот мир.

— Идем, — улыбаюсь я.

Праздник продолжается. Жизнь продолжается, и теперь в ней царит только любовь.

***

Сергей

Бетонные стены камеры сочатся холодом, но этот холод ничто по сравнению с тем ледяным оцепенением, которое поселилось у меня в груди.

Я сижу на шконке, уставившись в одну точку на стене, где слой масляной краски идет пузырями.

В этой тишине, нарушаемой только лязгом засовов в коридоре, мои мысли — мои самые жестокие палачи.

Господи, каким же я был кретином.

Я перебираю воспоминания, как четки, и каждое обжигает пальцы.

Я вспоминаю Виктора Викторовича.

Он ведь действительно относился ко мне как к сыну.

Он доверял мне не просто свои деньги — он доверил мне свою империю и свою дочь.

Он смотрел на меня с гордостью, когда я закрывал сделки, он хлопал меня по плечу, искренне радуясь моим успехам.

Анна Петровна... она пекла мои любимые пироги, она заботилась обо мне, когда я простужался, она видела во мне защитника их семьи.

А я?

Я смотрел на них и видел только цифры.

Я видел стареющих дураков, которых легко обвести вокруг пальца.

Я улыбался им в лицо, а в это время методично, рубль за рублем, высасывал жизнь из их компании. Я обманывал их с такой легкостью, что сейчас мне тошно от самого себя.

Но самое мерзкое — Марина.

Перед глазами стоит ее бледное, измученное лицо. Она умирала, она таяла на глазах, а я... Я вел себя как последняя скотина.

Я не просто изменял ей — я завел интрижку с ее собственной сестрой в том же доме, где Марина задыхалась от боли.

Мы с Лилей шептались по углам, обменивались грязными взглядами прямо за спиной Марины.

Это было не просто предательство, это было какое-то запредельное кощунство.

Я растоптал ее доверие, я вырвал у нее последнюю опору, когда она больше всего нуждалась в любви.

И все ради чего?

Ради этой змеи.

Лили. Имя, которое теперь вызывает у меня судороги.