— Все дело в приемной семье, где я вырос, — на челюсти резко перекатывается желвак. — Тот приют, откуда забрал Эмми... там знаки были меньшим из зол по сравнению с некоторыми домами, куда меня бросало раньше. Но зло в любом случае остается злом.
Внутри все обрывается.
Я жду, что он отведет взгляд, но вместо этого Киран упрямо вскидывает подбородок: он впивается в меня глазами, по-прежнему удерживая контакт, обнажая застарелые душевные шрамы.
— Знаки? — как-то само собой срывается с губ.
Он пожимает плечами.
— Едва заметно дрогнувшие губы, напряжение в уголках глаз, изменившаяся интонация, зажатые плечи... Обычные знаки, сама понимаешь.
— Знаки чего? — шепчу я, с замиранием сердца страшась ответа, который и без того предчувствую.
Киран цепляется за наш зрительный контакт как за спасательный круг.
— Того, что прилетит кулак... или ремень, — он делает глубокий вдох, но воздух тут же с шумом вырывается из груди. — Потушенная об руку сигарета, пинок под ребра, пощечина, лишение еды на день-другой, ночь на улице на правах собаки...
Глаза нестерпимо жжет от слез.
Подбородок начинает мелко дрожать.
А сердце...
Сердце осколками осыпается прямо к нашим ногам.
Я изо всех сил прикусываю губу, пытаясь сдержать слезы, стараюсь быть сильной рядом с ним – ведь Киран стоит с высоко поднятой головой, заново переживая самые жуткие зверства, какие только можно совершить над ребенком, – но остановить поток невозможно, настолько чудовищна встающая перед глазами картина...
Он протягивает руку и бережно смахивает слезы, которые я так отчаянно пытаюсь удержать.
— Не плачь, — шепчет он. — Все закончилось давным-давно.
— Этого вообще не должно было случаться, — вырывается из меня с горячей яростью.
— Да, не должно, — тихо соглашается он.
— Так что позволь поплакать о тебе, Киран. Никто не заслуживает подобного, а уж тем более ни в чем не повинный маленький мальчик.
Киран умолкает на такое долгое время, что мы остаемся стоять в глухой тишине признания, и осознание того, что стоящий передо мной мужчина не просто вырос без родительской любви, но и подвергался планомерному террору в приемном доме, призванном защищать его и заботиться, окончательно сокрушает что-то в груди.
Система его предала.
Приемная семья предала.
Служба опеки предала.
Родная мать предала.
Его предали абсолютно все.
Киран смотрит на меня сверху вниз с грустной улыбкой – от привычного кокетства и показной жизнерадостности не остается и следа.
— Ты все принимаешь слишком близко к сердцу, верно, солнышко? — прежде чем успеваю ответить, он тянется к моему лицу, ловя очередную слезинку, и негромко добавляет: — Редкое, прекрасное качество.