Сироты. Дети, у которых больше нет дома. Нет мамы, которая уложит спать. Нет отца, который защитит от страшного.

Первые дети уже спустились на причал. Стояли кучками, озирались. Некоторые плакали — тихо, без звука, просто слёзы по щекам. Другие смотрели пустыми глазами, словно уже разучились чувствовать.

Одна девочка — лет семи, с чёрными косичками — вдруг отделилась от группы и подошла к Сергею. Остановилась в двух шагах, подняла голову.

— Señor, — сказала она, — ¿dónde está mi mamá?

Где моя мама.

Сергей присел на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Девочка смотрела на него без страха — просто ждала ответа.

Последние месяцы он учил испанский — урывками, по ночам, когда оставалось время. Читал донесения из Испании в оригинале, не доверяя переводам. Запоминал слова, фразы, обороты. Не бог весть какой уровень, но для простого разговора — хватало.

— ¿Cómo te llamas? — спросил он. Как тебя зовут?

— María. María García López.

— Tu mamá sabe que estás aquí, María. Ella quería que estuvieras a salvo.

Твоя мама знает, что ты здесь. Она хотела, чтобы ты была в безопасности.

Девочка кивнула. Не поверила — но приняла.

Подбежала воспитательница, охая и извиняясь, увела Марию обратно к группе. Сергей выпрямился.

Жданов смотрел на него с удивлением.

— Не знал, что вы говорите по-испански, товарищ Сталин.

— Учу. Раз уж отправляем людей в Испанию — нужно понимать, что они там видят и слышат.

Размещение заняло весь день.

Детей погрузили в автобусы и повезли в детские дома, подготовленные заранее. Два в Ленинграде, один в пригороде. Здания ремонтировали последний месяц — свежая краска, новая мебель, игрушки.

Сергей проехал с первой группой до ленинградского детского дома на Кировском проспекте. Хотел видеть своими глазами.

Дом оказался старым особняком, перестроенным под нужды детей. Просторные спальни, светлые классы, столовая с длинными столами. На стенах — картинки, вырезанные из журналов: корабли, самолёты, весёлые зверюшки.

Дети входили молча, озирались. Некоторые трогали стены — словно проверяли, настоящие ли. Одна девочка постарше — лет двенадцати — подошла к окну и долго смотрела на улицу. Потом повернулась к воспитательнице:

— ¿Aquí no bombardean?

Здесь не бомбят?

— Нет, — ответила та через переводчика. — Здесь безопасно.

Девочка кивнула. Но глаза остались настороженными.

Директор детского дома — полная женщина с добрым лицом — подошла к Сергею.

— Товарищ Сталин, мы готовы. Персонал укомплектован, есть переводчики с испанского. Врачи будут дежурить круглосуточно первую неделю.

— Питание?