Мария Гарсия Лопес. Семь лет. Чёрные косички, огромные глаза.

«Señor, ¿dónde está mi mamá?»

Где моя мама.

Он не знал, где её мама. Может, погибла под бомбами в Бильбао. Может, умерла от голода в осаждённом Мадриде. Может, ещё жива — воюет где-то на республиканском фронте, надеясь, что дочь в безопасности.

Почти пятьсот детей с этого корабля. Ещё тысячи — на подходе. Тысячи историй, тысячи разбитых семей.

А через три года — сколько будет таких историй здесь? Миллионы. Десятки миллионов. Дети, потерявшие родителей. Родители, потерявшие детей. Сожжённые деревни, разрушенные города, братские могилы от Бреста до Сталинграда.

Если не предотвратить. Если не подготовиться.

Он убрал фотографию в ящик стола. Взял следующую папку — донесения из Карелии. Полигон строился, первые учения намечены на июль.

Через три дня — воскресенье. Редкий выходной.

Сергей сидел на террасе Ближней дачи, смотрел, как Светлана играет в саду. Девочка бегала между деревьями, ловила бабочек сачком — обычное детское занятие, мирное и беззаботное.

Рядом с ней бегала другая девочка — чуть младше, черноволосая, смуглая. Кармен, одна из испанских детей. Сергей распорядился привезти несколько ребят из московского детского дома — познакомить со Светланой. Подумал: пусть видит, что мир больше, чем Кремль и дача.

Светлана подбежала к террасе, раскрасневшаяся, запыхавшаяся.

— Папа! Кармен не понимает по-русски почти ничего! Как мне с ней разговаривать?

— А ты попробуй показывать. Жестами. Картинками. Люди всегда находят способ понять друг друга.

— Но это долго!

— Тогда учи испанский.

Светлана задумалась. Потом кивнула с неожиданной серьёзностью.

— Хорошо. Буду учить.

Она убежала обратно к Кармен. Через минуту обе девочки уже хохотали над чем-то, показывая друг другу руками — международный язык детей.

Сергей смотрел на них и думал.

Светлане двенадцать. К сорок первому году будет пятнадцать — почти взрослая. Что она увидит? Войну? Эвакуацию? Бомбёжки?

В его истории — да. Светлана Сталина пережила войну в Куйбышеве, в эвакуации. Видела мало, страдала меньше, чем миллионы других. Но всё равно — война прошла через её жизнь, как через жизнь каждого.

Можно ли это изменить? Можно ли сделать так, чтобы война — если она будет — прошла быстрее, с меньшими потерями, с меньшей болью?

Он не знал. Но пытался.

Кармен — восьмилетняя испанка — подошла к нему. Молча встала рядом, посмотрела снизу вверх.

— Señor, — сказала она тихо, — gracias.

Спасибо.

Сергей кивнул.

— De nada, — ответил он. Не за что.

Хотя это было неправдой. Было за что. За корабль, который вывез её из-под бомб. За дом, где её накормили и уложили спать. За страну, которая приняла сотни чужих детей, потому что так было правильно.