— Товарищ Сталин, докладываю по испанскому вопросу. Первая группа специалистов прибыла в Одессу позавчера. Сто восемьдесят три человека, из них сорок один — испанские граждане.

— Размещение?

— Согласно плану. Советские — по домам, в отпуска. Испанцы — временно в гостинице «Одесса», до распределения по предприятиям.

— Проблемы?

— Незначительные. Языковой барьер, бытовые вопросы. Некоторые испанцы… нервничают. Боятся.

— Чего боятся?

— Нас, товарищ Сталин. — Берия помедлил. — Они слышали… разное. Про аресты, про лагеря. Думают, что их тоже могут…

— Понятно, — перебил Сергей. — Успокойте их. Переводчиков — надёжных, приветливых. Условия — хорошие. Никаких допросов, никаких анкет. Пусть почувствуют, что они — гости, а не подозреваемые.

— Слушаюсь.

— И проследите лично, Лаврентий. Эти люди нам нужны. Они знают то, чего мы не знаем. Механик, который два года чинил танки под бомбами — ценнее любого инженера с дипломом.

— Понял, товарищ Сталин.

— Когда будут готовы списки распределения — мне на стол. Я хочу видеть, кто куда едет.

— Будет сделано.

Сергей положил трубку. Сидел, смотрел в окно.

Испанцы боятся. Слышали про аресты, про лагеря. Конечно, слышали — весь мир слышал. Тридцать седьмой год, «большой террор», сотни тысяч расстрелянных.

Наследство тех месяцев никуда не делось. Страх, недоверие, подозрительность. Люди боялись друг друга, боялись говорить, боялись думать. Система, построенная на страхе — эффективная в одном, разрушительная в другом.

Как это изменить? Можно остановить аресты — он уже остановил. Можно освободить невиновных — освобождал, понемногу. Можно сменить руководство НКВД — сменил.

Но страх не уходил. Въелся в кости, в кровь. Люди, которые годами жили в ужасе, не могли поверить, что кошмар кончился. Ждали подвоха, ждали удара.

И испанцы это чувствовали. Приехали в страну-освободительницу, в страну социализма — и увидели страх. В глазах переводчиков, в молчании случайных прохожих, в осторожности каждого слова.

Что они расскажут, когда вернутся? Если вернутся?

Сергей потёр переносицу. Усталость накапливалась — не физическая, а какая-то другая. Усталость от невозможного. От попытки изменить то, что менялось слишком медленно.

Три года до войны. Тысяча с чем-то дней. Нужно построить танки, самолёты, радиостанции. Нужно обучить командиров, переписать уставы, изменить тактику. Нужно накормить армию, одеть, вооружить.

И нужно — изменить страну. Убрать страх, вернуть доверие, заставить людей думать и говорить.

Последнее — сложнее всего. Может, невозможно. Может, не хватит времени.