Утро началось с того, что я пересчитывала бинты. Сорок семь чистых, двенадцать с пятном крови, которые надо было сжечь. Катя спала на лавке под тулупом, и я то и дело оборачивалась проверять. Я слышала, как за стеной Глеб колет дрова. Удары шли ровно, без злости, и я поймала себя на мысли, что не вздрагиваю от этих ударов. Это было ново и немного страшно.

В сенях пахло кашей и холодным деревом. Я прошла мимо него к крыльцу и увидела на снегу три пары следов. Двое стражников Брона прошли к воротам, не заходя во двор, посчитали дом и ушли назад. Я спустилась, подняла у крыльца топор, который он забыл, и поставила к стене. Наши пальцы не встретились. Я сделала это специально.

За столом я разложила долговую книгу. Три тысячи серебром, которые я насчитала сама. Пять тысяч по записям Марты. Глеб поставил подпись вчера. Без нее бумага была бы только моей обидой, с ней это был долг дома Ардена передо мной. Я перевернула страницу и написала отдельной строкой: «Принято в счет лечения Кати Шум. Свекор Яромир, северное крыло при Ардене и при совете». Подпись Глеба с волчьим клыком стояла под листом о приеме. Этого было мало для суда, но достаточно, чтобы совет не смог сказать, что у меня нет ни одного голоса.

— Брон приедет к полудню, — сказал он. — С двумя советниками и собакой.

— Собака нам не нужна, — ответила я. — Долг записан твоей рукой. Пусть ищет чужое.

Он смотрел на меня долго, без обычной тяжести в глазах. Я не отвела взгляда. Между нами повисло молчание, которое я больше не хотела заполнять словами. Он подошел к полке и снял с нее жестянку. Я забыла там кольцо после ночи.

— Это твое, — сказал он и поставил банку обратно.

Он мог открыть, мог не открыть. Он выбрал не открывать. Я взяла жестянку и убрала в сундук. Кольцо осталось внутри, но я больше не хотела его надевать.

Тимоша прибежал без шапки, с красными щеками.

— Гонец от Марьяны. Она едет сама. Будет к вечеру, если лошадь выдержит.

Я села на лавку. Хранительница ехала ко мне лично. Пока я ждала письма, совет давил на меня через гонцов и ультиматумы. Теперь она готова была подписать развод здесь, на моей земле, а не у ворот дома Ардена. Впервые за долгое время я перестала считать часы до чужого решения.

Глеб встал у двери.

Я смотрела на него и понимала, что он говорит всерьез. Не ради стаи. Не ради того, чтобы вернуть меня. Ради того, чтобы совет не смог больше продавать чужих женщин под чужими печатями.

— Хорошо, — сказала я. — Выйдешь со мной. Но к постели не войдешь.

Он принял это так, как принимают новую цену, которая справедлива.