— Подожди, — сказала я и вышла вперед.

Бумага была плотная, серая, пахла тем самым железным чернилом, каким пользуется только совет. Я развернула. Короткая строка, без подписи, но с оттиском сургуча — круглая печать Брона с дубовой веткой. «Возвратить подпись под лицензией до полудня. Иначе деревне Моховой будет отказано в зимнем подвозе хлеба».

Я прочитала дважды. Потом показала Олексихе. Она читала медленно, шевеля губами, и я видела, как у нее побелели костяшки пальцев.

— Значит, сожгу, — сказала она наконец.

— Не сожжешь, — ответила я. — Он этого и ждет. Сожженная подпись в совете не считается. Она считается у вольницы, у тебя в руках и у меня в реестре.

Она посмотрела на меня так, будто впервые увидела.

— А если он зерно отрежет?

— Отрежет, — сказала я. — Поэтому зерно я тебе обещаю сама. Не от совета. От лечебницы. Ты ко мне зимой ходила за мазью от трещин, и мазь помогла. Это и есть подпись, которую совет не отберет.

Она замерла, прижала платок к губам. Я знала, что она сейчас решает, можно ли мне верить. Я не торопила. За моей спиной скрипнула дверь, и я обернулась.

Глеб стоял на пороге сеней, вытирая руки о полу полушубка. Он посмотрел на лист в моих руках, и я видела, как он прочитал первую строку одним движением глаз. Он альфа, его учили читать советские бумаги быстро.

— Брон, — сказал он негромко. — Его рука. Я знаю этот сургуч.

— Ты знаешь, — повторила я. — И молчал.

Это был удар, и я его нанесла намеренно. Олексиха переводила взгляд с меня на него. Глеб не отвел глаз.

— Я узнал вчера ночью, — ответил он. — Не про эту бумагу. Про письмо в муке. А про Брона я знал и раньше. Знал, что он держит деревни хлебом.

— И ничего.

— Ничего, — согласился он. — Потому что мне было удобно.

Я сложила лист и убрала в карман фартука. Бумага привычно легла рядом с печатью травницы, и я почувствовала, как холодная жестянка печати упирается в бедро через ткань. Хороший знак. Советская бумага и моя печать лежали по разные стороны кармана.

— Олексиха, — сказала я. — Иди к себе. Я принесу подпись под лист о лечении, ты распишешься как свидетельница того, что Брон давит на деревню хлебом. Это уже не моя обида. Это твоя обида тоже.

Она кивнула и вышла, не поблагодарив, но и не оглянувшись. Я знала, что она не оглянется. Женщины, которых всю жизнь учили не оглядываться, не оглядываются и когда уходят от альфы.

Глеб остался на крыльце. Я не стала его звать. Вернулась к столу, достала чистый лист и начала писать показания Олексихи под диктовку, пока она еще помнила. Рука у меня шла ровно, без дрожи. Я трижды прочитала каждую строку и подписала как травница, поставила дату.