Я отложила сундук и пересчитала деньги. Медные гроши на пропитание в первый месяц. Пять серебряных монет на постой и инструмент. Один золотой, старый, материн, — его я спрячу в пояс, под рубашку. Если меня остановят у ворот и потребуют выкуп за проход, я заплачу. Не потому, что совету это положено, а потому что золото быстрее бумаги.

Марта приоткрыла дверь.

— Ты ложись, — сказала она. — Я сама соберу. Сундук, подушку, тулуп, я знаю.

— Ложись сама, — ответила я. — И с собой ничего не бери, кроме своей сумы. Я тебе потом пришлю.

Она села на лавку у порога, подобрала ноги, чтобы не качать ими, и стала смотреть, как я собираюсь. Я не стала ее жалеть. Жалость к Марте была бы сейчас подлостью: ей нужно было твердое лицо, а не мои слезы.

— Утром, — сказала я, не отрываясь от сундука, — ты отнесешь Степке его сбор в подклеть, через кухонную дверь. Потом пойдешь в свою комнату и ляжешь. Если спросят, скажешь, что я ушла сама, и ты не знаешь куда. Если спросят, при чем тут сапоги, скажешь, что сапог не было, был только сбор.

— А если спросят, почему я не остановила?

— Скажешь, что я не спрашивала совета. Это будет правдой.

Марта кивнула. Я заметила, что она не спорит, и это было хуже всего. Значит, она уже решила за меня. Значит, она пойдет со мной, даже если я ей запрещу. Значит, мне придется с утра оставить ей записку, в которой будет сказано: останься, или я не подпишу твою долю в реестре, и совет получит повод выгнать тебя как воровку.

Я написала эту записку, пока свеча была еще высокой. Оставила ее на столе у Мартиной кружки, придавив огарком. Пусть прочтет утром, когда меня уже не будет.

За окном скрипнул снег. Я замерла.

Шаги были тяжелые, мужские, и шли они не по тропинке, а прямо через сугроб, к самой двери. Я привыкла различать поступь: управляющий ходил мелко и часто, стражники — ровно, Глеб — широко, с задержкой на левой ноге, будто припадал на ту, что была ранена зимой. Эти шаги были ничьи. Незнакомые. Я встала, придержав рукой сундук, чтобы он не стукнул о стену.

— Кто? — спросила я, не повышая голоса.

— Поверенный, — ответили из-за двери. — По делу реестра.

Я посмотрела на Марту. Она уже встала и держала в руке скалку, которой мешала тесто, — единственное оружие, которое попалось. Я качнула головой: спрячь.

— Завтра, — сказала я двери. — Сейчас ночь.

— Дело не терпит утра. Совет велел передать до рассвета.

Я подошла к двери и не стала ее открывать.

— Положи под порог, — сказала я. — Я возьму, когда будет свет.

Помолчали. Потом под дверью прошуршала бумага. Потом шаги, те же тяжелые, чужие, отошли и стихли.