Я подождала, пока стихнет последний скрип снега, потом наклонилась и подняла свернутый лист. Печать на нем была сургучная, маленькая, с оттиском дубовой ветки — поверенный вольницы, не совета. Я развернула.

«По делу о возврате ремесла. К сведению разведенной жены. По пункту четвертому устава о ремесле поверенный вольницы подтверждает получение жалобы дома Ардена на отзыв лицензии. Жалоба принята к рассмотрению. До решения поверенного лицензия остается в силе. Подпись: Никита Рой».

Под именем стояла вторая печать, уже знакомая, — дубовая ветка и мелкий завиток по краю. Я перечитала дважды. Лицензия остается в силе. До решения. Значит, совет не может закрыть мне ремесло одним указом, нужно решение поверенного, а поверенный — Никита, и он, получается, уже принял мою сторону, не дожидаясь утра.

Я положила лист на стол и посмотрела на Марту.

— Сундук отложи, — сказала я. — Утром я выйду к воротам не как беглянка, а как травница, у которой есть бумага. Если совет вздумает меня задержать, я покажу этот лист. Если не поможет — тогда побег, и плевать.

Марта поставила скалку на место и перекрестилась, по-старушечьи, двумя перстами, не истово, а быстро, как делают, когда благодарят, а не просят.

— Стели постель, — сказала я. — Я лягу здесь, на лавке, у сундука. Если кто войдет ночью, я услышу первой.

Она кивнула и ушла. Я задула свечу, легла, не раздеваясь, и подложила под бок свой нож, завернутый в холстину. Тяжелый, теплый от руки. В траворезной пахло мятой и сухой полынью, и в темноте мне показалось, что пахнет и дымом — не свечным, а чужим, мужским, от его полушубка, который он забыл на крюке у двери.

Я закрыла глаза. Утром я встану, надену чистую рубашку, застегну пояс поверх золотой монеты, возьму сундук в левую руку, лист поверенного в правую, и пойду к воротам. Если меня не пустят — я покажу лист. Если не поверят — я постучусь в ворота соседней усадьбы, где живет Дарина, и попрошу ночлега и свидетелей. Если и там откажут — я пойду пешком по дороге, и тогда пусть попробуют догнать.

Под вязью впервые за шесть лет было не пусто. Была ровная, тонкая, как камышовая нитка, уверенность. Я спала, не видя снов, до первого петуха.

— Оставь себе. — Я отвернулась к корню. — Утром у меня не будет дома, в который ты можешь вернуть вещи.

Он вышел. Снег заскрипел под его ногами, и шаги стали глуше, глуше, и наконец стихли. Я сидела за столом одна, в траворезной, которая еще пахла мятой от его дыхания, и смотрела на подпись, лежавшую рядом с моей печатью. Три тысячи серебром. На рассвете. Утром я отнесу письмо Никите. Утром же Степка получит свой сбор. А послезавтра — ворота, северный холод, три печати совета и мое имя, написанное мной.