Это было не объяснение. Это было признание. Я отставила лист, чтобы он не видел, как у меня дрогнули пальцы, и села обратно на свой табурет. Между нами опять оказался стол, нож, миска с корнем и его подпись, которая теперь лежала рядом с моей печатью.

— Теперь Марьяна, — сказала я.

— Да.

Я открыла сундук и достала запечатанный конверт. Письмо было написано ночью, корявым почерком, потому что я торопилась, и от этого строки вышли кривые, будто их вела не травница, а подвыпившая прачка. Я перечитала его при нем — специально, чтобы он знал, что я не прячусь.

«Хранительнице очага Марьяне. Прошу записать развод с Глебом Арденом, альфой северной стаи, по праву вольницы. Метка истинности подделана советом шесть лет назад. Подпись свидетеля — прилагается. Прошу снять брачную вязь при свидетелях у северных ворот до рассвета. Лада Рейн, травница. Печать.»

Я подняла голову. Он смотрел на письмо, и я видела, как у него побелели скулы.

— Ты знала про подделку? — спросил он.

— Подозревала. Теперь знаю.

— И молчала.

— Я ждала, пока ты сам спросишь.

Он встал. Табурет скрипнул, и я подумала, что надо будет починить ножку, а то она скоро совсем перетрется. Странная мысль для ночи, когда рушится шесть лет. Но я привыкла — у меня всегда в голове сидела работа, даже когда мир горел.

— Глеб, — сказала я, не глядя. — Я отдам письмо Никите на рассвете. Ты передашь Марьяне лично, через свою стражу, чтобы совет не успел перехватить.

— Почему через меня?

— Потому что совет не тронет гонца альфы. Тронут моего — не доедет.

Он постоял еще секунду, глядя на конверт в моих руках. Потом протянул руку, и я, против воли, отдала письмо. Наши пальцы снова не столкнулись — я успела убрать руку, но конверт на секунду остался у него, и я почувствовала, как бумага хранит тепло моей ладони.

— Утром, — сказал он.

— Утром, — повторила я. — И без стражников у моих дверей. Я сама выйду к Никите.

Он кивнул и пошел к выходу. У двери остановился, не оборачиваясь.

— Лада.

— Что?

— Рубашка. Я верну.

Новая свеча занялась с третьего огнива. Я переставила сундук ближе к окну, чтобы видеть, как падает снег, и начала его собирать.

Первым пошел нож. Я завернула его в холстину, потом в сухую пеньку, потом в кусок кожи, чтобы лезвие не звенело о стенки. Второй нож лег рядом, поменьше, тот, которым я резала кору для Дарины. Потом — шило, моток суровой нити, воск в жестянке, мел, уголь, чистые листы, пять штук, уже с моей подписью на левом поле. Я заранее подписывала пустые листы, чтобы не возиться при свечке.

Руки работали сами, а голова считала. Сундук не должен быть тяжелым, я понесу его сама. Дорога до ворот занимает полчаса, если идти через ельник. Если идти через ольховник, час, но там сугробы, и можно сорвать ногу, и тогда я приду к воротам не сама. Значит, через ельник, и плевать, что там меня могут увидеть с балкона северного крыла.