— Я не пришел просить прощения, — сказал он, и голос у него сорвался на полуслове. — Я пришел сказать, что долг — настоящий. Три тысячи серебром. Я подпишу сегодня, лично, не через казну. Через Никиту. Если ты пустишь меня к столу.

Я подняла голову. Он стоял надо мной, и я впервые за шесть лет смотрела на него снизу вверх не как жена, а как человек, у которого в руках нож, на столе чужой ребенок, а в сундуке — долговая книга.

— Сядь, — сказала я. — На тот табурет.

Он сел. Я положила перед ним чистый лист, перо и чернила. Рядом, не глядя на него, достала из сундука запечатанный реестр и сдвинула на край стола.

— Сначала долг, — сказала я. — Потом — Марьяна. Утром.

Он взял перо. Наши пальцы не столкнулись — я успела убрать руку. Но когда он наклонился над листом, я увидела, что у него на виске, у той самой седой волосинки, бьется жилка, и я отвернулась, чтобы он не увидел моего лица.

Я принялась перебирать корень. Он писал. Свеча оплывала, и я знала, что до утра мы оба не уснем, и что эта ночь будет длиннее, чем все шесть лет вместе взятые, и что к рассвету у меня на столе будет подпись, а на запястье — все та же вязь, только теперь я буду знать, что под ней горит не его печь.

Он писал долго. Я слышала, как скрипит перо по плотной бумаге, как он ровно дышит, как капает на пол стеарин — тонко, с тем особенным звуком, который бывает только в старых домах поздней осенью. Корень окопника я перебрала дважды. Потом отложила нож и стала смотреть в окно, за которым валил снег и было тихо, как в могиле.

Перо оторвалось от бумаги. Я не обернулась.

— Готово.

Голос был глухой, будто он говорил из-под воды. Я встала, обошла стол с его стороны и наклонилась над листом. Почерк у Глеба всегда был крупный, чуть неровный на росчерке, и я знала каждую букву его подписи, потому что шесть лет видела ее на хозяйственных расписках, на прошениях совета, на брачной вязи, которую он подписал когда-то одной левой. Три тысячи серебром. Из личной казны. Не через совет. Срок — до рассвета. Рядом, мелко, он вывел второй строкой: «В счет долга перед вольницей, за работу травницы Лады Рейн в доме Ардена с тысяча восьмого по тысяча четырнадцатый год».

Я прочитала дважды. Потом взяла с полки свою печать, подержала над огнем свечи и приложила к нижнему краю листа. Воск потемнел, застыл, стал тусклым, как старая медь.

— Зачем ты это сделал? — спросила я.

Он поднял глаза. В них было что-то, чего я раньше не видела, или видела, но запрещала себе замечать.

— Потому что Марта вела книги честно. И потому что мать умерла без меня у кровати.