Я подвинула ей перо, чернильницу, кляксу промокнула тряпицей.

— Куда ставить? — спросила она.

— Здесь, — я показала. — Имя, деревня, дата.

Она расписалась медленно, букву за буквой, и каждую выводила так, будто в ней сидела своя маленькая тяжесть. Когда поставила последнюю точку, выпрямилась и посмотрела на меня снизу вверх. Глаза у нее были выцветшие, но злые, и я поняла, что злость эта не на меня.

— Лада, — сказала она. — У меня к тебе дело, и ты не отказывайся. У меня внучка, Наташка, ей двенадцать, с месяц у нее поясница отнимается, левая нога к вечеру тянет, а мать ее, дура, водит к бабке в Крутой Яр, та ей припарки из крапивы делает и серебро тянет. Дед вчера приходил ко мне, просил, чтобы я тебя привела. Я пришла.

— Приведу, — сказала я. — Сегодня к вечеру не обещаю, но завтра с утра приду.

— Завтра я и сама дойду, мне уже легче, припарка твоя подействовала. Я тебе про Наташку говорю. Ей двенадцать, через три года ей призыв, а у нее нога тянет. Если она не пройдет, совет ее свахнет в какую-нибудь дыру, где мужик пьющий и мать троих детей, и будет она там до старости копаться. Я этого не хочу, Лада.

— Не откопаешься ты, — сказала я тихо. — Ты сейчас в тепле сидишь, чай пьешь, и я тебе гляну поясницу, и Наташке твоей гляну ногу. А совет пусть себе советует, я не его дочь и не его внучка.

Зина посмотрела на меня долго, без улыбки, потом кивнула и подвинула к себе чашку, которую Марта поставила перед ней еще до того, как я обернулась. Пить не стала, только подержала в ладонях, грея пальцы.

— Ты сегодня какая-то другая, — сказала она. — Я тебя шесть лет знаю, а такой не видела.

— Какая?

— Не знаю, — она пожала плечами. — Решительная.

Зина ушла к полудню, тяжело переваливаясь через порог, и Марта проводила ее до калитки, а я осталась одна с пятью подписями на столе. Разложила их по порядку, как меня учили в вольнице: Дарина Сокол, Степко, Катя Шум, Олексиха, Зина. Пятая подпись сохла под тяжестью медной копейки, которую я положила сверху, чтобы бумагу не свернуло.

За окном послышался конский топот, и я узнала его раньше, чем увидела всадника. Серый жеребец Ардена, тот самый, которого Глеб никому не доверял, переступал по утоптанному снегу у крыльца, и на нем сидел Никита Рой, в своем сером сюртуке, без шапки, с папкой под мышкой.

Я вышла на крыльцо. Никита спешился, привязал коня к столбу, подошел ко мне и остановился на нижней ступеньке, так что глаза у нас оказались почти вровень.

— У меня для вас две новости, — сказал он без предисловий. — Первая плохая, вторая, возможно, хуже. Совет только что прислал мне официальный запрос: где находится имущество бывшей жены Ардена. Они ссылаются на пункт четвертый устава о ремесле, но я знаю, что они ищут на самом деле. Они ищут вашу печать. У меня есть три дня, прежде чем они обратятся к вольному поверенному напрямую.